Камасутра для камикадзе

Теперь я не намерен был отступаться: к научному любопытству и зову плоти прибавилось изрядно уязвленное молодым нахалом самолюбие. Хотя раскрасневшийся капитан упрямо не желал признавать собственного возбуждения, я бы поставил свой родовой медальон против горсти песка: он бы сейчас не уснул, даже выставив меня из палатки — а сделать это ему мешало данное им же слово. Сжалившись, я потянул его за рукав:

— Иди сюда. Ложись. Расслабься. Просто поговорим — толика просвещения в некоторых областях тебе не помешает… и между прочим, ты мне лицо разбил. Изволь исправить последствия.

Я усмехнулся, мягко и прощающе. И барраярец послушно потянулся к… о, матерь клана, за что мне снова это испытание! К набедренной флаге с этиловым спиртом, печально памятной мне еще по вчерашнему вечеру. Средство, которым, очевидно, здесь лечат все — от психических заболеваний до ампутированных конечностей. Но я мужественно стиснул зубы и стерпел обжигающее прикосновение ужасной жидкости, видя, как неловко барраярец пытается быть деликатным, стирая кровь с моей рассеченной губы.

Момент был самым подходящим. Дальнейшее оказалось «делом техники», как говорят здесь, — хотя я решительно предпочитаю называть это искусством. Перехватить запястье, прижать в определенной точке, поймать губами руку (к счастью, несколько простерилизованную этанолом), дохнуть, едва не касаясь, слегка прикусить ребро ладони — и с удовлетворением отметить, как из груди ошеломленного собственной реакцией юноши вырывается еле слышный чувственный всхлип. В споре диких предрассудков и просвещенного знания о человеческом теле победа, разумеется, осталась за последним.

Вот так. А теперь можно было ухватить уже за обе руки и потянуть его на себя. Роли поменялись. Капитан оказался лежащим сверху, искренне недоумевая, как он попал в это пикантное положение. А я разливался сладкоголосым фениксом (или, как сказали бы все те же барраярцы, украшал уши своего собеседника рисовыми лентами с диковинным названием «лапша»):

— Ты чересчур осторожен. — «Проще говоря, трусишь.» — Можешь делать со мной, что пожелаешь. — «А что именно ты пожелаешь, буду решать я». — Я у тебя в плену. В твоих руках. — «За которые я сейчас держу отменно крепко». — Неужели тебе просто не любопытно, на что я в этих руках способен?

— Все, что пожелаю?

— Все, — ласково подтвердил я, — но не нарушая только что данного тобою слова.

— И если я тебя сейчас трах… гм, отымею?

— Если под этими вульгаризмами ты имеешь в виду соитие, то именно на это я и намекаю тебе последние полчаса, мой недогадливый приятель.

— Ну а тебе-то это какого черта? — почти жалобно вопросил он.

Памятуя о своей тайной цели, я имел заранее заготовленный ответ, на тот случай, если этот вопрос все же всплывет.

— Ты же сам предложил мне почетный плен, — сурово напомнил я. — Намерения у тебя были самые благие, и интерес к цетагандийской культуре — это похвально, но ты разве не знаешь, что это обязывает тебя обращаться со мною, как с самым уважаемым гостем? — Во время этой тирады я приглядывался к барраярцу: да, это объяснение он проглотит легко, как ребенок — сладкую имбирную карамель. — Превращать ритуал чести в профанацию — да за кого ты меня принимаешь? — Риторический вопрос не требовал вразумительного ответа; ну откуда мне знать, за кого он меня принимает — может, за свою двоюродную бабушку, леди, славную своими странностями? — А почетному гостю неприлично спать одному. Причем когда я говорю «спать», я не имею в виду просто перетягивать друг на друга это твое скудное одеяло.

Но капитан и тут сумел меня изумить вплоть до утраты генетически присущей мне выдержки.

— А почему я? — недоуменно переспросил он.

— Да потому что ты мне нравишься, идиот! — забыв о всякой вежливости, рявкнул я на него, точно на нерадивого подчиненного. И не дожидаясь, пока с этих губ сорвется еще что-нибудь столь же примечательное, заставил его замолчать самым напрашивающимся способом. Грамотно проведенные «объятия спящего дракона», иначе говоря — захват за шею из положения лежа, и наши губы сомкнулись.

Я погрешил бы против истины, заявив, что последующие пару минут якобы обдумывал, что мне сказать дальше. О нет, своему восхитительному занятию я предавался со всей отдачей, лишь краем сознания заметив, что мой захват сделался не столь жестким, а капитан, напротив, вцепился в мои плечи с энтузиазмом безвременно утопающего. Это и понятно. Я наслаждался именно тем удовольствием, на которое давно рассчитывал, заранее прикинув опыт в столь простых забавах человека знатного, привлекательного и молодого. А вот капитан, похоже, сперва не воспринял всерьез мое великодушное обещание подарить ему наслаждение и теперь срочно занимался переоценкой собственных представлений на мой счет. Вряд ли, разумеется, в этой переоценке участвовало что-то сложнее мозжечка, но это и к лучшему: зато тело приняло ситуацию без участия рассудка.