Был второй час ночи — земля под домом уже не сотрясалась спешащими поездами метро. Хиггс (одна рука в кармане, во второй вместительный черный кейс), очень похожий на кинематографического шпиона, грузно поднялся на второй этаж, представляя себя загулявшим в «Праге» забулдыгой. Постояв минут пять, слушая тишину, он подошел к двери под номером 7, стал открывать английский замок тонким своим ногтем, но дверь не была закрыта и под напором его руки легко распахнулась.
37 мин, 6 сек 19234
— А вы не хотите его вылечить от искривления позвоночника и заодно омолодить? Скажем, за тридцать три тарелки сырников, 7 дюжин котлет разных, включая «Киевские» и 7 тортов«Кутузовский»? — девочка Валентина была настырной, как все москвички.
— Вы хотите все сразу?! — расширились глаза Серафимы Аркадьевны?
— Да нет, конечно. И вообще, я шучу. Просто подкармливайте меня, пока мы будем заниматься излечением Виктора Степановича.
— А лечение ваше ему не повредит? — забеспокоилась за сына Серафима Аркадьевна.
— 100% гарантии, — сказал уже Хиггс. — Я могу начать через неделю, еще девять дней уйдет на нашу общую с ним реабилитацию. Так что сыночка, прямого как тростинка, вы получите на руки ровно через шестнадцать дней.
— Я согласна, — стала по стойке «смирно» Серафима Аркадьевна.
— А Виктор Степанович согласится?
— Конечно. Он — хороший мальчик и делает все, что я скажу.
— В таком случае, ровно через неделю, в полночь, помойте его и тщательно выбрейте все волосы. Вы поняли, все! На голове, спине, груди, лобке, ногах!
— Поняла. Выбрить так, чтобы на нем не осталось ни одного волоска.
— Еще один вопрос: у вас есть молоток и наковальня? Чтобы дробить кости?
— Есть! — обрадовалась Серафима Аркадьевна. — В чулане лежат с тех пор как девочкой еще была, все время о них спотыкаюсь.
— Можно их сюда принести? — спросил Хиггс, перебирая одну за другой детали предстоящей операции и выискивая возможные непредвиденные обстоятельства.
— Витя сегодня же принесет. Кстати, как я могу вас называть?
— Иваном Ивановичем-с. Да, скажите сыну, чтобы с сегодняшнего дня сел на строжайшую диету. Чем меньше он будет весить, тем лучше для меня.
— Хорошо. Сегодня же перестану готовить ему сладкое и жирное.
Хиггс несколько секунд изучающее смотрел в глаза соседки, потом сказал:
— Знаете, что мне в этом деле не нравится?
— Что?
— Вы совершенно не боитесь за своего сыночка. Вы отдаете его мне как отдают кота на кастрацию.
— Я бы точно боялась, если бы ни эта девочка. Она так похожа на Валентину Ивановну. И я сердцем чувствую, что она и есть пролеченная вами Валентина Сорокина…
Хиггс не стал ничего ей объяснять, не просит объяснений ну и ладно. Попрощавшись с Серафимой Аркадьевной, он подошел к окну и стал рассматривать переулочек, ведший прямехонько к пивному бару «Жигули» в котором он когда-то любил посидеть с друзьями.
— А как ты съешь аспиранта с его семьей? — спросила его сзади девочка, сидя за столом что-то изображавшая цветными карандашами (карандаши появились у Валентины Ивановны после того, как врачи порекомендовали ей для укрепления памяти побольше рисовать).
— Да, аспиранта будет съесть сложно, — покивал Хиггс. — Но кое-какие детали решения этого вопроса в моей голове прорисовываются. Во-первых, жена его не любит. Он, видите ли, пишет диссертацию, а она, чтобы не жить в своем селе под Полтавой и не работать там счетоводом, вынуждена подрабатывать в семейный котел, то есть работать в продуктовом магазине уборщицей. В общем, она возражать не будет, даже, возможно, поможет…
— Поможет, чтобы отправиться восвояси да еще незамужней в сельскую булочную?
— Ты что такое говоришь? Я же ее тоже съем. Кстати, познакомься с их сыном, узнай, стоит ли его есть, а то, честно говоря, не в мочь мне по шесть человек в неделю перерабатывать.
Хиггсу так хотелось посидеть в «Жигулях», выпить пару-тройку кружечек с креветками и воблой. Но ему, подагрику, было нельзя — врачи запретили пиво, а креветки в особенности, ведь в них — холестерин.
3.
— Вы хотите все сразу?! — расширились глаза Серафимы Аркадьевны?
— Да нет, конечно. И вообще, я шучу. Просто подкармливайте меня, пока мы будем заниматься излечением Виктора Степановича.
— А лечение ваше ему не повредит? — забеспокоилась за сына Серафима Аркадьевна.
— 100% гарантии, — сказал уже Хиггс. — Я могу начать через неделю, еще девять дней уйдет на нашу общую с ним реабилитацию. Так что сыночка, прямого как тростинка, вы получите на руки ровно через шестнадцать дней.
— Я согласна, — стала по стойке «смирно» Серафима Аркадьевна.
— А Виктор Степанович согласится?
— Конечно. Он — хороший мальчик и делает все, что я скажу.
— В таком случае, ровно через неделю, в полночь, помойте его и тщательно выбрейте все волосы. Вы поняли, все! На голове, спине, груди, лобке, ногах!
— Поняла. Выбрить так, чтобы на нем не осталось ни одного волоска.
— Еще один вопрос: у вас есть молоток и наковальня? Чтобы дробить кости?
— Есть! — обрадовалась Серафима Аркадьевна. — В чулане лежат с тех пор как девочкой еще была, все время о них спотыкаюсь.
— Можно их сюда принести? — спросил Хиггс, перебирая одну за другой детали предстоящей операции и выискивая возможные непредвиденные обстоятельства.
— Витя сегодня же принесет. Кстати, как я могу вас называть?
— Иваном Ивановичем-с. Да, скажите сыну, чтобы с сегодняшнего дня сел на строжайшую диету. Чем меньше он будет весить, тем лучше для меня.
— Хорошо. Сегодня же перестану готовить ему сладкое и жирное.
Хиггс несколько секунд изучающее смотрел в глаза соседки, потом сказал:
— Знаете, что мне в этом деле не нравится?
— Что?
— Вы совершенно не боитесь за своего сыночка. Вы отдаете его мне как отдают кота на кастрацию.
— Я бы точно боялась, если бы ни эта девочка. Она так похожа на Валентину Ивановну. И я сердцем чувствую, что она и есть пролеченная вами Валентина Сорокина…
Хиггс не стал ничего ей объяснять, не просит объяснений ну и ладно. Попрощавшись с Серафимой Аркадьевной, он подошел к окну и стал рассматривать переулочек, ведший прямехонько к пивному бару «Жигули» в котором он когда-то любил посидеть с друзьями.
— А как ты съешь аспиранта с его семьей? — спросила его сзади девочка, сидя за столом что-то изображавшая цветными карандашами (карандаши появились у Валентины Ивановны после того, как врачи порекомендовали ей для укрепления памяти побольше рисовать).
— Да, аспиранта будет съесть сложно, — покивал Хиггс. — Но кое-какие детали решения этого вопроса в моей голове прорисовываются. Во-первых, жена его не любит. Он, видите ли, пишет диссертацию, а она, чтобы не жить в своем селе под Полтавой и не работать там счетоводом, вынуждена подрабатывать в семейный котел, то есть работать в продуктовом магазине уборщицей. В общем, она возражать не будет, даже, возможно, поможет…
— Поможет, чтобы отправиться восвояси да еще незамужней в сельскую булочную?
— Ты что такое говоришь? Я же ее тоже съем. Кстати, познакомься с их сыном, узнай, стоит ли его есть, а то, честно говоря, не в мочь мне по шесть человек в неделю перерабатывать.
Хиггсу так хотелось посидеть в «Жигулях», выпить пару-тройку кружечек с креветками и воблой. Но ему, подагрику, было нельзя — врачи запретили пиво, а креветки в особенности, ведь в них — холестерин.
3.
Страница 3 из 11
