Карачун

— Так не делают, — обиженно проворчал старик.

— Нельзя согреваться быстро.

Зимин и без него это понял. Тошнота соперничала с болью, перед глазами кружилось сразу несколько костров и несколько стариков.

— Ой, мама… — выговорил он перед тем, как из глаз побежали крупные слезы, окончательно перехватывая дыхание.

Нет, он не терял сознания. Он думал, что умирает, — на этот раз на самом деле. И, наверное, так оно и было. В ушах стоял визг невидимых ведьм и свист призраков — постепенно переходящий в ультразвук, неслышный, но от этого еще более невыносимый.

Огонь опал, хворост прогорел, и бревнышко занялось ровным спокойным пламенем. Зимин чувствовал под щекой колючую ткань и не сразу сообразил, что это волосатый мешок из-под сахара: он лежал на боку, лицом у старика на коленях — как на подушке. Все еще тошнило, но дышать стало немного легче. Его бил озноб.

— Ну как? — спросил старик.

— Руки очень болят, — ответил Зимин. Зуб на зуб не попадал, но язык заворочался по-человечески.

— Тебе еще надо отогреть ноги, — старик похлопал его по плечу.

— Но, признаться, я не вижу в этом смысла. Ты все равно не сможешь идти. Я думаю, ты не сможешь даже встать.

— И что мне теперь, сдохнуть здесь, что ли? — от боли Зимин всегда злился.

Старик рассмеялся. По-хорошему, не зло и даже не зловеще.

— Холодно, — сказал Зимин. Не старику — самому себе.

— Надо хвороста подбросить.

От первого же движения в горле снова всколыхнулась тошнота, кровь стукнула в голову. До кучи с хворостом — верней, до того, что от нее осталось, — было не больше трех шагов, Зимин прополз их на четвереньках. Старик смотрел на него с удивлением.

Когда пламя поднялось повыше, потекло из носа, но теплей не стало — наоборот, от озноба сводило живот. Зимин с опаской подвинул ноги к огню — но не близко, только чтобы ощущать тепло.

— Сними носки, — посоветовал старик, и Зимин его послушал.

Минут через десять он лил слезы, матерился, кусал волосатый мешок из-под сахара и свой мушкетерский плащ, молотил кулаками по снегу и по коленкам старика — и ничего не помогало.

— Было бы хуже, если бы ты ничего не чувствовал, — «успокоил» его старик.

— Значит, еще живые ноги… Пальцы на ногах покрылись темными пузырями, а на правой средний палец совсем почернел. О том, чтобы встать на ноги, было страшно даже подумать. А уж впихнуть их — распухшие и сине-багровые — в ботинки… — А пройдет всего несколько часов, и начнется гангрена, — добавил старик с улыбкой.

— Сейчас это лечат, но в стационаре, а не в лесу у костра.

— Заткнись, — Зимин шарахнул его кулаком по коленке.

— Да я-то могу и помолчать, только кому от этого будет лучше?

— Вот и помолчи немного!

Боль отпустила не совсем, и Зимину даже казалось, что он просто немного привык к ней, а слабей она не стала. Он повернулся на спину, продолжая пользоваться коленями старика как подушкой, достал сигареты и сначала протянул пачку старику. Тот молча взял одну штуку.

На руках полопались пузыри, и дрожь от холода не проходила.

— Как думаешь, ботинки надевать? — спросил Зимин, затянувшись.

Старик промолчал.

— Да ладно, я это просто так сказал, — Зимин запрокинул голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Босиком пойдешь? — старик скосил на него глаза.

— Я думаю портянки из одеяла сделать.

— Может, ты умеешь их на ноги наматывать?

— Что там уметь, дело нехитрое… Дело оказалось хитрым, особенно в отсутствии веревок — Зимин провозился долго, сидя на стволе сосенки, край которого лежал в костре. И хотя у носков из верблюжьей шерсти уже не было подошв, их он тоже высушил и приспособил внутрь своих «опорок». Ногам было тепло, но больно, даже сидя; рукам — холодно даже возле костра. К ознобу добавилась икота, но дышать вроде стало легче.

Зимин попытался встать, что само по себе было непросто: в глазах потемнело, голову сдавило ледяным обручем, и среди деревьев примерещились лохматые тушки неуклюжих леших. Если бы старик не стоял рядом и не подставил плечо, Зимин бы упал. Нет, не острые ножи — в пятки ударили тупые гвозди, да еще и пробили ступни насквозь.

— А что я говорил? — старик смерил его взглядом: Зимин боялся вздохнуть и открыть глаза. Впору было расплакаться снова… — Мне нужен посох, — пробормотал он сквозь зубы.

— У тебя нету посоха?

— Нет, мне посох не нужен. А тебе нужен не посох и даже не клюка, а костыли.

— Костыли мне дадут в стационаре, когда будут лечить гангрену, — взгляд Зимина упал на торчавшую из снега лопату — до нее было шагов пять или шесть. Старик не отстранился, наоборот — помог до нее добраться.

— Ты не дойдешь и до просеки… — Посмотрим.

— Здесь у тебя хотя бы есть костер. Метель рано или поздно кончится, дым увидят с вертолетов… — А если она кончится поздно, а не рано? И кто будет искать меня с вертолетами, мне интересно? В милиции у жены заявление возьмут только через три дня.