«Карта памяти заполнена» — замигало на экране фотоаппарата. Я лениво зевнул, топнул ногой, разогнав усиленно позирующих в ожидании подачки голубей, — и начал возиться с заменой карточки…
41 мин, 24 сек 586
Я украдкой — но, тем не менее, глубоко — вздохнул и пошел, пытаясь придать своей походке уверенность. Я вспомнил старый совет, данный мне когда-то в детстве — не показывай собаке, что ты ее боишься. Те чуют страх — так может и эти… существа… могут его чуять.
Меня никто не преследовал.
А я не оглядывался.
Я шел через лабиринты, из стен которых тянулись руки, через улицы городов, в подворотнях которых за мной наблюдали тени, через лес, на ветках которого качались желтые глаза…
Я шел и шел, все время сквозь, не оглядываясь.
И даже не смотря вперед.
Просто шел.
Пока не понял, что все закончилось — и «сквозь» больше нет.
Это был какой-то хаос, нагромождение.
Уродливейшее порождение воспаленного рассудка.
Видимо, это были обрывки представлений о том, как выглядит наш мир и попытки вписать его в мир свой, существовавший когда-то и теперь исчезающий без следа.
И посредине всего этого стояла она.
И держала на руках поскуливавшего сашкиным голосом пса.
Она была красива. Она была бесспорно красива — и я даже не мог понять, чем, как, почему, и с чего я вообще в этом момент мог думать о красоте — и тем более, ее. Я даже не мог бы сказать, сколько ей лет — иногда мне казалось, что она совсем юна, а иногда, что уже вступила в пору бальзаковского возраста. Черты лица ее подрагивали и неуловимо менялись — и в этот же самый момент я чувствовал, как что-то щекочет меня в висках, под кожей. Неужели пытается понять, какие женщины мне нравятся — мелькнуло в голове — чтобы подобрать подходящий облик? Но зачем? Или же она это делает безотчетно, повинуясь инстинкту — или что там вместо него у… у таких, как она?
У нее не выйдет. У нее ничего не выйдет — мне нравится совершенно иной тип. Совершенно. У нее никогда не получится стать шведкой — только потому, что она не понимает, кто это. Она пытается уловить смутные черты, да — и я даже вижу, как они мелькают у нее на лице — но от этого она становится невероятно жуткой…
— Я хочу забрать собаку, — сказал я.
Она прижала пса к себе.
— Отдай его мне.
Ее лицо исказилось — но в злобе ли или же в мольбе?
И она быстро отступила в темноту.
И тут я понял.
Боже мой, как же действительно страшно и одиноко было этому несчастному духу в нашем мире! Какой хаос творился в ее голове — и как она бесплодно пыталась хоть как-то систематизировать все. Она не могла понять, что происходит, что это такое — и как с этим быть. Она пыталась сравнивать все со знакомыми ей столетиями вещами — но даже те вещи изменились настолько, что она не могла с этим справиться.
Духи не злы, нет. Они просто испуганы, потеряны. И им нужна наша помощь. Они ищут нашу помощь — как могут, как умеют. И не их вина, что мы тоже боимся их.
И их обида уничтожает нас — и их возможность жить в мире.
Эти мысли бились в моей голове — и я не мог понять, мои ли это мысли, или же это она рассказывает мне все это.
— Я помогу тебе, — сказал я вслух. — Я понял тебя — и я помогу тебе.
«Хорошо», — прошелестело то ли вокруг, то ли в моей голове.
— Я расскажу тебе про этот мир. Не все, ты сама понимаешь, что я всего не знаю.
«Понимаю».
— Но хотя бы основы. И скажу, где и как найти остальное.
«Хорошо».
— Но я хочу кое-что взамен.
«Взамен?»
— Мне кажется, что это будет справедливо.
Молчание.
Я похолодел. Неужели я провалил переговоры?
— Мне нужно совсем немногое! — спешно выкрикнул я.
«Немногое?»
Уф, кажется, она еще тут. Хотя как она может быть не тут, когда я в ее голове — или что там может быть у духов?
— Я пришел за этим.
«За этим?»
Мне показалось, что разговор превращается в обычное эхо, что ей неинтересно меня слушать. То ли она поняла, к чему я клоню — то ли я ей надоел.
— Мне нужна собака!
«Собака».
— Та самая, которую ты забрала! Душа моей племянницы.
«Племянницы».
— Дочери моей сестры.
«Сестры».
— Отдай мне собаку — и я расскажу тебе все. Все, что смогу рассказать.
Молчание.
— Тебе никто больше не расскажет этого.
Молчание.
— Никто не сможет рассказать тебе этого — потому что никто больше не знает, что тебе это нужно.
Молчание.
Я ждал, затаив дыхание.
«Хорошо», — наконец прошелестело.
Из темноты выскочила собака. Я вцепился в ее шерсть и закрыл глаза.
«Рассказывай».
Я рассказывал очень долго, взахлеб, перепрыгивая с одного на другое.
И при этом чувствовал, как что-то копошилось у меня в голове.
Я говорил, а оно копошилось.
Я делал паузу — а оно копошилось.
Это длилось вечность.
А потом вечность закончилась.
«Хорошо», — мне показалось, или же в шелесте прозвучало удовлетворение?
Я открыл глаза.
Помещение было совсем другим. Все стало… правильным? Ровным? Нормальным? Предметы обрели верные очертания, рисунки на стенах — четкие края, и краски перестали быть словно разведенными в грязной луже.
— Я рад, что помог тебе, — честно сказал я. Наверное, так себя чувствует врач, излечивший пациента. Может, мне, и правда, потом пойти в психотерапию?
«Хорошо».
— Я могу идти.
«Хорошо».
Кажется, она меня теперь не слышала — и не слушала.
Меня никто не преследовал.
А я не оглядывался.
Я шел через лабиринты, из стен которых тянулись руки, через улицы городов, в подворотнях которых за мной наблюдали тени, через лес, на ветках которого качались желтые глаза…
Я шел и шел, все время сквозь, не оглядываясь.
И даже не смотря вперед.
Просто шел.
Пока не понял, что все закончилось — и «сквозь» больше нет.
Это был какой-то хаос, нагромождение.
Уродливейшее порождение воспаленного рассудка.
Видимо, это были обрывки представлений о том, как выглядит наш мир и попытки вписать его в мир свой, существовавший когда-то и теперь исчезающий без следа.
И посредине всего этого стояла она.
И держала на руках поскуливавшего сашкиным голосом пса.
Она была красива. Она была бесспорно красива — и я даже не мог понять, чем, как, почему, и с чего я вообще в этом момент мог думать о красоте — и тем более, ее. Я даже не мог бы сказать, сколько ей лет — иногда мне казалось, что она совсем юна, а иногда, что уже вступила в пору бальзаковского возраста. Черты лица ее подрагивали и неуловимо менялись — и в этот же самый момент я чувствовал, как что-то щекочет меня в висках, под кожей. Неужели пытается понять, какие женщины мне нравятся — мелькнуло в голове — чтобы подобрать подходящий облик? Но зачем? Или же она это делает безотчетно, повинуясь инстинкту — или что там вместо него у… у таких, как она?
У нее не выйдет. У нее ничего не выйдет — мне нравится совершенно иной тип. Совершенно. У нее никогда не получится стать шведкой — только потому, что она не понимает, кто это. Она пытается уловить смутные черты, да — и я даже вижу, как они мелькают у нее на лице — но от этого она становится невероятно жуткой…
— Я хочу забрать собаку, — сказал я.
Она прижала пса к себе.
— Отдай его мне.
Ее лицо исказилось — но в злобе ли или же в мольбе?
И она быстро отступила в темноту.
И тут я понял.
Боже мой, как же действительно страшно и одиноко было этому несчастному духу в нашем мире! Какой хаос творился в ее голове — и как она бесплодно пыталась хоть как-то систематизировать все. Она не могла понять, что происходит, что это такое — и как с этим быть. Она пыталась сравнивать все со знакомыми ей столетиями вещами — но даже те вещи изменились настолько, что она не могла с этим справиться.
Духи не злы, нет. Они просто испуганы, потеряны. И им нужна наша помощь. Они ищут нашу помощь — как могут, как умеют. И не их вина, что мы тоже боимся их.
И их обида уничтожает нас — и их возможность жить в мире.
Эти мысли бились в моей голове — и я не мог понять, мои ли это мысли, или же это она рассказывает мне все это.
— Я помогу тебе, — сказал я вслух. — Я понял тебя — и я помогу тебе.
«Хорошо», — прошелестело то ли вокруг, то ли в моей голове.
— Я расскажу тебе про этот мир. Не все, ты сама понимаешь, что я всего не знаю.
«Понимаю».
— Но хотя бы основы. И скажу, где и как найти остальное.
«Хорошо».
— Но я хочу кое-что взамен.
«Взамен?»
— Мне кажется, что это будет справедливо.
Молчание.
Я похолодел. Неужели я провалил переговоры?
— Мне нужно совсем немногое! — спешно выкрикнул я.
«Немногое?»
Уф, кажется, она еще тут. Хотя как она может быть не тут, когда я в ее голове — или что там может быть у духов?
— Я пришел за этим.
«За этим?»
Мне показалось, что разговор превращается в обычное эхо, что ей неинтересно меня слушать. То ли она поняла, к чему я клоню — то ли я ей надоел.
— Мне нужна собака!
«Собака».
— Та самая, которую ты забрала! Душа моей племянницы.
«Племянницы».
— Дочери моей сестры.
«Сестры».
— Отдай мне собаку — и я расскажу тебе все. Все, что смогу рассказать.
Молчание.
— Тебе никто больше не расскажет этого.
Молчание.
— Никто не сможет рассказать тебе этого — потому что никто больше не знает, что тебе это нужно.
Молчание.
Я ждал, затаив дыхание.
«Хорошо», — наконец прошелестело.
Из темноты выскочила собака. Я вцепился в ее шерсть и закрыл глаза.
«Рассказывай».
Я рассказывал очень долго, взахлеб, перепрыгивая с одного на другое.
И при этом чувствовал, как что-то копошилось у меня в голове.
Я говорил, а оно копошилось.
Я делал паузу — а оно копошилось.
Это длилось вечность.
А потом вечность закончилась.
«Хорошо», — мне показалось, или же в шелесте прозвучало удовлетворение?
Я открыл глаза.
Помещение было совсем другим. Все стало… правильным? Ровным? Нормальным? Предметы обрели верные очертания, рисунки на стенах — четкие края, и краски перестали быть словно разведенными в грязной луже.
— Я рад, что помог тебе, — честно сказал я. Наверное, так себя чувствует врач, излечивший пациента. Может, мне, и правда, потом пойти в психотерапию?
«Хорошо».
— Я могу идти.
«Хорошо».
Кажется, она меня теперь не слышала — и не слушала.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 10 из 11
