История молодого реставратора картин, который одной зимней ночью получил нестандартный заказ на восстановление или точнее дооформление старой картины с тенями, но без людей, от которых те падали. Утром к художнику приходит незнакомец, чтобы убедиться в том, что работа будет выполнена.
37 мин, 49 сек 1336
Когда-то давно, ещё в институте Эндрю решил переписать картину битвы святого Михаила с дьяволом на свой лад, так как дьявол на картинах авторов прошлого был скорее карикатурным, нежели страшным. И тогда он всё искал, какими глазами наделить своего протагониста. И именно сейчас он понял, что лучшей кандидатуры для этого он уже никогда не увидит.
Европеец говорил медленно и монотонно, словно сдерживая в себе какую-то невероятную силу, бурлящую в нём и ждущую повода вырваться. Хотя лицо его всё так же не выражало ничего, голос отдавал злобой, и он эхом отражался от стен, потолка и пола, звенел в ушах, и сверлом впивался в разум.
— Мне казалось, мы поняли друг друга.
— В… вы, — Эндрю пытался говорить, но стальная хватка не давала произнести и звука.
— Чтобы сразу поставить все точки над и. Я презираю Вас, и ваше красноречивое лепетание. Вы — не что иное, как корм. Тлен, приходящий и уходящий. То, что вы ещё живы, никоим образом не даёт Вам права считать себя равным мне. Тем более — касаться меня. Пока что Вам благоволит судьба, пока что.
На последнем слове он отшвырнул художника в сторону, с лёгкостью, с которой домохозяйка сметает пыль со стола, и довольно вовремя. Ещё пара секунд и бедняга мог бы задохнуться.
— Прошу прощения, — голос незнакомца изменился и стал опять учтивым, — мне следовало с самого начала предупредить Вас о желательном поведении. Знаете, а я ведь, не смотря ни на что, Вам завидую. И поверьте мне, такой чёрной завистью, о которой Вы не способны и помыслить. У вас правда есть ангел-хранитель, — он улыбнулся диким оскалом.
— Зачем? — никак не мог прийти в себя Эндрю, ему почудилось нечто странное в этом оскале, но эту мысль он на всякий случай отбросил.
— Что Вы почувствовали?
— До или после ваших… объятий?
— Изволите шутить? Что ж, вот Вам такая шутка — если откажетесь от моего предложения — умрёте. Это факт. Тут вопрос лишь, как Вы ранее выразились — в форме, а не в содержании. И, разумеется, во времени.
— Страх.
— Интересно. Сколько себя помню, страх у меня ассоциировался чуть иначе. За кого же Вы испугались?
— Не знаю… наверное, — художник замешкался, — Не знаю. Просто для меня картины, как живые существа. Бог дал жизнь нам, а мы в свою очередь создали их. Такая себе наследственность поколений.
— Вы понятия не имеете, о чём говорите, — визави пренебрежительно отвернулся к изуродованному полотну и закрыл занавеску.
— Вы спросили, что я чувствовал, я ответил, — ответил Эндрю, глазами выискивая — что он сможет использовать для защиты, если она будет нужна.
Рядом стояла увесистая подставка с вазой. Если огреть такой, с того спесь точно спадёт… Впрочем с этим типом такой фокус не пройдёт.
— Это то, что Вы желаете. Все Вы. Надменные черви, думающие, что какой-то клочок бумаги и разноцветная мазня способны обмануть забвенье. Как и вера в доброго старика, которому не всё равно какой рукой вы креститесь.
Всё это он говорил спокойным голосом, не смотря в сторону художника.
— У Вас сутки. По их прошествии — я вас навещу.
— Но, — попытался было вставить слово Эндрю, но огромная кисть незнакомца легла тому на лицо. Сзади послышались шаги. Пол куда-то исчез, и он провалился в тёмную бездну. Откуда-то издали слышался визг тормозов и нервные крики, но вокруг него была тьма. Движения его были медленными и инертными. Мимо, то рядом, то вдали проносились красивые полотна. На них была изображена его жизнь. Кадры юности и детства. Затем где-то рядом прозвучал женский крик и тьму рассеял яркий янтарный свет, словно миллионы костров всполохнули вокруг него. Теперь он не парил — он был привязан к дереву. Верёвки были вдавлены в тело, но боли он не ощущал. Был лишь гнев и ярость. Ярость от того, что происходило перед его глазами. Огромный костёр — он питал его, давал ему силы жить, нашептывал страшные тайны мира смерти. Но взамен всего этого он забирал у него сердце, он сжигал его прямо в груди. Оно пылало и запекалось, словно рождественская утка, только без яблок… и без утки. Тогда он узнал, какова на запах горящая человеческая плоть. Плоть собственного сердца. Смердящий запах границы зла земного и зла загробного. Он поглощал этот запах, насыщался им. Он будет помнить его столетия, и когда прейдет черёд раскрыться — он подарит этот запах тем, кто его заслужил.
Всё было таким знакомым… и каменный колодец, и обводы замка. Всё окрасилось в цвет ярости. И вдруг всё замерло. Беснующееся пламя, люди, даже он сам. Однако он слышал, как справа сверху мелькнула тень, и тут же перед ним возник незнакомец. Впрочем, нет, он знал его. Тот самый тип из галереи и его глаза — огонь в них не шёл ни в какое сравнение с костром на втором плане.
— У Вас сутки. По их прошествии — я вас навещу.
Чикаго, 23 декабря (07:30).
Утро, назло городским властям выдалась ровно таким же, как и ночью с одной лишь разницей — ночью снегоуборочной технике почти никто не мешал.
Голова гудела от похмелья, или нет, хотя пустая бутылка под столом и такая же початая на столе говорили о том, что всё же — от похмелья.
Европеец говорил медленно и монотонно, словно сдерживая в себе какую-то невероятную силу, бурлящую в нём и ждущую повода вырваться. Хотя лицо его всё так же не выражало ничего, голос отдавал злобой, и он эхом отражался от стен, потолка и пола, звенел в ушах, и сверлом впивался в разум.
— Мне казалось, мы поняли друг друга.
— В… вы, — Эндрю пытался говорить, но стальная хватка не давала произнести и звука.
— Чтобы сразу поставить все точки над и. Я презираю Вас, и ваше красноречивое лепетание. Вы — не что иное, как корм. Тлен, приходящий и уходящий. То, что вы ещё живы, никоим образом не даёт Вам права считать себя равным мне. Тем более — касаться меня. Пока что Вам благоволит судьба, пока что.
На последнем слове он отшвырнул художника в сторону, с лёгкостью, с которой домохозяйка сметает пыль со стола, и довольно вовремя. Ещё пара секунд и бедняга мог бы задохнуться.
— Прошу прощения, — голос незнакомца изменился и стал опять учтивым, — мне следовало с самого начала предупредить Вас о желательном поведении. Знаете, а я ведь, не смотря ни на что, Вам завидую. И поверьте мне, такой чёрной завистью, о которой Вы не способны и помыслить. У вас правда есть ангел-хранитель, — он улыбнулся диким оскалом.
— Зачем? — никак не мог прийти в себя Эндрю, ему почудилось нечто странное в этом оскале, но эту мысль он на всякий случай отбросил.
— Что Вы почувствовали?
— До или после ваших… объятий?
— Изволите шутить? Что ж, вот Вам такая шутка — если откажетесь от моего предложения — умрёте. Это факт. Тут вопрос лишь, как Вы ранее выразились — в форме, а не в содержании. И, разумеется, во времени.
— Страх.
— Интересно. Сколько себя помню, страх у меня ассоциировался чуть иначе. За кого же Вы испугались?
— Не знаю… наверное, — художник замешкался, — Не знаю. Просто для меня картины, как живые существа. Бог дал жизнь нам, а мы в свою очередь создали их. Такая себе наследственность поколений.
— Вы понятия не имеете, о чём говорите, — визави пренебрежительно отвернулся к изуродованному полотну и закрыл занавеску.
— Вы спросили, что я чувствовал, я ответил, — ответил Эндрю, глазами выискивая — что он сможет использовать для защиты, если она будет нужна.
Рядом стояла увесистая подставка с вазой. Если огреть такой, с того спесь точно спадёт… Впрочем с этим типом такой фокус не пройдёт.
— Это то, что Вы желаете. Все Вы. Надменные черви, думающие, что какой-то клочок бумаги и разноцветная мазня способны обмануть забвенье. Как и вера в доброго старика, которому не всё равно какой рукой вы креститесь.
Всё это он говорил спокойным голосом, не смотря в сторону художника.
— У Вас сутки. По их прошествии — я вас навещу.
— Но, — попытался было вставить слово Эндрю, но огромная кисть незнакомца легла тому на лицо. Сзади послышались шаги. Пол куда-то исчез, и он провалился в тёмную бездну. Откуда-то издали слышался визг тормозов и нервные крики, но вокруг него была тьма. Движения его были медленными и инертными. Мимо, то рядом, то вдали проносились красивые полотна. На них была изображена его жизнь. Кадры юности и детства. Затем где-то рядом прозвучал женский крик и тьму рассеял яркий янтарный свет, словно миллионы костров всполохнули вокруг него. Теперь он не парил — он был привязан к дереву. Верёвки были вдавлены в тело, но боли он не ощущал. Был лишь гнев и ярость. Ярость от того, что происходило перед его глазами. Огромный костёр — он питал его, давал ему силы жить, нашептывал страшные тайны мира смерти. Но взамен всего этого он забирал у него сердце, он сжигал его прямо в груди. Оно пылало и запекалось, словно рождественская утка, только без яблок… и без утки. Тогда он узнал, какова на запах горящая человеческая плоть. Плоть собственного сердца. Смердящий запах границы зла земного и зла загробного. Он поглощал этот запах, насыщался им. Он будет помнить его столетия, и когда прейдет черёд раскрыться — он подарит этот запах тем, кто его заслужил.
Всё было таким знакомым… и каменный колодец, и обводы замка. Всё окрасилось в цвет ярости. И вдруг всё замерло. Беснующееся пламя, люди, даже он сам. Однако он слышал, как справа сверху мелькнула тень, и тут же перед ним возник незнакомец. Впрочем, нет, он знал его. Тот самый тип из галереи и его глаза — огонь в них не шёл ни в какое сравнение с костром на втором плане.
— У Вас сутки. По их прошествии — я вас навещу.
Чикаго, 23 декабря (07:30).
Утро, назло городским властям выдалась ровно таким же, как и ночью с одной лишь разницей — ночью снегоуборочной технике почти никто не мешал.
Голова гудела от похмелья, или нет, хотя пустая бутылка под столом и такая же початая на столе говорили о том, что всё же — от похмелья.
Страница 4 из 10
