Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
63 мин, 19 сек 10582
Наверное, самое естественное для прозревшего человека — воскликнуть: «Я вижу!», но Анна закричала: «Красное!», потому что красным был рукав. А потом, как алмазы из сундука, посыпались золотой и синий, желтый, бурый, серый, черный и дымчато-голубой… солнце и небо, песок, сухая трава на газоне, пыль, деревья и таинственная, смутная глубина уходящей вдаль тропинки.
[i]День за днем наведывался Хайниц в городской парк и всякий раз встречал у карусели больных детей. С каждым он начинал разговор и каждому заглядывал прямо в сердце. И не знали жители Эленда, что никто так не умеет читать в сердцах, как Вечный Ребенок. Но дети чувствовали его силу, и тянулись к нему, душой прислоняясь к его душе, и слушая каждый свою историю — исцелялись.
Так вылечились Патрик Таузенд и Сара Мюллер, Анна Больц и Селина Клошард. Мариус Шмитт перестал заикаться. Зденеку Ковальскому стала не нужна инвалидная коляска. Саша Хоффман выбросил костыли, а Лиза Мюллер больше не пугается темноты и не писает в постель. А каково было удивление фрау и господина Шустеров, когда их Александра произнесла первое слово! Семь лет молчавшая, милая сероглазая Александра, увы, от рождения глупая — как складно и умно она заговорила! А бедный скрюченный Мирко Энгель — как он распрямился! И стройным вдруг оказался, и высоким — для девяти с половиной лет!
Всех Вечный Ребенок зазывал в свой клуб, и каждый исцеленный с радостью соглашался. А клуб тот был и не клуб вовсе, а сущая банда. Сборище малолетних разбойников, шалунов, сорванцов, непосед и шкодников. Очень скоро взрослые Эленда поняли, что больные дети — это, конечно, худо, но целая орава здоровых проказников — тоже не очень то и хорошо. А если говорить начистоту — то и вовсе скверно. Получалось, что Хайниц Лорк оказал городу плохую услугу.
Но и той за ним не признавали мудрые взрослые. Что за вздор, говорили они. Что, этот проходимец врет, будто кому-то помог? Нет, помогли врачи, лекарства, режим — что еще? Ну, а кто-то и сам перерос болезнь. Ведь бывает же так? Бывает. А этот разгильдяй, приблудный внук старика Томаса — он только портит наших детей. Учит дурному.
Посмотрите, Анна. Слепая была — куколка, а не девочка! Не наглядеться! Одета с иголочки, немного старомодно, ну, и пусть. Зато чувствовались в ней стиль, индивидуальность, шарм. Ниточка к ниточке, волосок к волоску. Мать с нее пылинки сдувала. Помните, как приезжал в Эленд известный мастер, фотохудожник? Как он фотографировал Анну, как хвалил! А сейчас что? Носится девчонка, будто пацан, в куртке и ботах. Расхристанная, лохматая. Пальтишко изорвала давно, а оно, между прочим, недешево стоило. Шляпку потеряла. Ботиночки высокие, шнурованные мать отобрала — не годится в грязь в таких ботиночках!
А Патрик? Начитанный, смирный мальчик. Пусть хромой — зато какой вежливый и умный! И что с ним стало? Чему его этот шалопай научил? Топтать чужие сады? Бить мячом окна? Бегать по газонам? Плевать мимо урны? Тревожить покой уважаемых людей? Говорят, что проказы на Блуменгассе, в пятницу утром, чуть не стоили ему жизни, а заодно и бандиту этому, Томасову внуку. Мальчишки баловства ради звонили в дверь Хенрика и Лауры Кнопп, и это тогда, когда Хенрик обычно дремал у телевизора — то есть, незадолго до полудня. Господин Кнопп выскочил из дома с ружьем в руках, и не повисни жена на его локте, убил бы обоих хулиганов. И поделом. Он, конечно, погорячился. Сейчас не война, чтобы выскакивать на улицу с оружием и, тем более, стрелять в детей. Случись такое — и его бы наказали. Но с другой стороны, господина Кноппа можно понять. Человек имеет право на отдых, а порядок есть порядок. Правда?
Такие разговоры шли в Эленде. Разумеется, слухи доходили и до Томаса, который удивлялся и пробовал вразумить мальчишку. Какое там! Паренек смеялся ему в лицо.
— Я вылечил их детей, а они еще чем-то недовольны? — нагло заявлял он.
— И это — благодарность?
Как ни странно, фонарщик верил его словам. Томасу, единственному из взрослых, довелось испытать на себе силу Вечного Ребенка. Может быть, не всю, но хотя бы отблеск этой силы упал на него, когда Хайниц орудовал крюками у него внутри. Болезнь не ушла, во всяком случае, целиком, но ощущение осталось. Да и спина с того дня почти не болела. Разве что потягивало слегка. А раньше и недели не проходило, как ломота в пояснице скручивала беднягу в бараний рог. Осенью — особенно.
[i]День за днем наведывался Хайниц в городской парк и всякий раз встречал у карусели больных детей. С каждым он начинал разговор и каждому заглядывал прямо в сердце. И не знали жители Эленда, что никто так не умеет читать в сердцах, как Вечный Ребенок. Но дети чувствовали его силу, и тянулись к нему, душой прислоняясь к его душе, и слушая каждый свою историю — исцелялись.
Так вылечились Патрик Таузенд и Сара Мюллер, Анна Больц и Селина Клошард. Мариус Шмитт перестал заикаться. Зденеку Ковальскому стала не нужна инвалидная коляска. Саша Хоффман выбросил костыли, а Лиза Мюллер больше не пугается темноты и не писает в постель. А каково было удивление фрау и господина Шустеров, когда их Александра произнесла первое слово! Семь лет молчавшая, милая сероглазая Александра, увы, от рождения глупая — как складно и умно она заговорила! А бедный скрюченный Мирко Энгель — как он распрямился! И стройным вдруг оказался, и высоким — для девяти с половиной лет!
Всех Вечный Ребенок зазывал в свой клуб, и каждый исцеленный с радостью соглашался. А клуб тот был и не клуб вовсе, а сущая банда. Сборище малолетних разбойников, шалунов, сорванцов, непосед и шкодников. Очень скоро взрослые Эленда поняли, что больные дети — это, конечно, худо, но целая орава здоровых проказников — тоже не очень то и хорошо. А если говорить начистоту — то и вовсе скверно. Получалось, что Хайниц Лорк оказал городу плохую услугу.
Но и той за ним не признавали мудрые взрослые. Что за вздор, говорили они. Что, этот проходимец врет, будто кому-то помог? Нет, помогли врачи, лекарства, режим — что еще? Ну, а кто-то и сам перерос болезнь. Ведь бывает же так? Бывает. А этот разгильдяй, приблудный внук старика Томаса — он только портит наших детей. Учит дурному.
Посмотрите, Анна. Слепая была — куколка, а не девочка! Не наглядеться! Одета с иголочки, немного старомодно, ну, и пусть. Зато чувствовались в ней стиль, индивидуальность, шарм. Ниточка к ниточке, волосок к волоску. Мать с нее пылинки сдувала. Помните, как приезжал в Эленд известный мастер, фотохудожник? Как он фотографировал Анну, как хвалил! А сейчас что? Носится девчонка, будто пацан, в куртке и ботах. Расхристанная, лохматая. Пальтишко изорвала давно, а оно, между прочим, недешево стоило. Шляпку потеряла. Ботиночки высокие, шнурованные мать отобрала — не годится в грязь в таких ботиночках!
А Патрик? Начитанный, смирный мальчик. Пусть хромой — зато какой вежливый и умный! И что с ним стало? Чему его этот шалопай научил? Топтать чужие сады? Бить мячом окна? Бегать по газонам? Плевать мимо урны? Тревожить покой уважаемых людей? Говорят, что проказы на Блуменгассе, в пятницу утром, чуть не стоили ему жизни, а заодно и бандиту этому, Томасову внуку. Мальчишки баловства ради звонили в дверь Хенрика и Лауры Кнопп, и это тогда, когда Хенрик обычно дремал у телевизора — то есть, незадолго до полудня. Господин Кнопп выскочил из дома с ружьем в руках, и не повисни жена на его локте, убил бы обоих хулиганов. И поделом. Он, конечно, погорячился. Сейчас не война, чтобы выскакивать на улицу с оружием и, тем более, стрелять в детей. Случись такое — и его бы наказали. Но с другой стороны, господина Кноппа можно понять. Человек имеет право на отдых, а порядок есть порядок. Правда?
Такие разговоры шли в Эленде. Разумеется, слухи доходили и до Томаса, который удивлялся и пробовал вразумить мальчишку. Какое там! Паренек смеялся ему в лицо.
— Я вылечил их детей, а они еще чем-то недовольны? — нагло заявлял он.
— И это — благодарность?
Как ни странно, фонарщик верил его словам. Томасу, единственному из взрослых, довелось испытать на себе силу Вечного Ребенка. Может быть, не всю, но хотя бы отблеск этой силы упал на него, когда Хайниц орудовал крюками у него внутри. Болезнь не ушла, во всяком случае, целиком, но ощущение осталось. Да и спина с того дня почти не болела. Разве что потягивало слегка. А раньше и недели не проходило, как ломота в пояснице скручивала беднягу в бараний рог. Осенью — особенно.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 15 из 18
