Карусельные лошадки

Старик, не знал, но чувствовал, что Вечный Ребенок на самом деле — не совсем ребенок. Да и притворялся тот перед ним все меньше и меньше. Не прошло и недели с их первой встречи, как Хайниц совсем распоясался и маску ребячливой глупости оставлял теперь за порогом. Не стеснялся больше ни кривой ухмылки, ни пыльных глаз, ни взрослой речи. И все-таки дед ему доверял. А может, лелеял слабенькую надежду, что и его внучке Яне поможет найденыш. Почему бы и нет? Разве Яна хуже Сары, Анны, Зденека, Александры или Патрика? Да эти маленькие разбойники и в подметки ей не годятся! Добрая, ласковая девочка… Такая кроткая, терпеливая, умненькая, любящая. Уж если кто-то заслужил исцеление — то это она.

Но Вечный Ребенок не спешил. Он помнил их со стариком уговор. Да и Яна стала ему за эти дни как сестра. Трудно быть пророком в доме своем. Нелегко читать в душе близкого человека. Почти как в своей собственной — так же больно и страшно.

Они сближались — медленно и бережно. То время, когда Хайниц не шастал по улицам и не объезжал карусельных лошадок, он проводил с Яной, в ее темноте. Дети подружились — если, вообще, бывает на свете такая вещь, как дружба с Вечным ребенком. Хайниц рассказывал девочке обо всем подряд — а та слушала с открытым ртом. Каждой мелочи она внимала, как откровению. Еще бы! О мире за порогом ее темницы Яна знала очень мало — почти ничего. Иногда, не умея объяснить то или иное, Хайниц принимался рисовать, и картинки у него выходили совсем не такие, как в книжках. Не лубочно-яркие, а смутные, летящие, в основном черно-бело-коричневые, с легкой нотой синевы. А порой и с примесью желтого или красного, как дрейфующие по воде листья. Он словно писал их ветром и дождем, серостью грозовых облаков и холодным светом ноябрьского неба. Томас до сих пор хранит в шкафу эти рисунки. Глядя на них, старый фонарщик плачет.

— Ты только подумай, каково им бежать по кругу, — говорил Хайниц, а Яна смотрела ему в лицо и шевелила губами, точно повторяя его слова. Лампочную гирлянду она, забавляясь, оплела вокруг головы, отчего ее высокий, чистый лоб сиял, а волосы, казалось, испускали свет.

— Всегда бежать по кругу. А ведь они живые! Кони живые.

— Живые… — эхом откликалась девочка.

Ей ли не знать? Слишком хорошо помнила она карусель в ночном парке и рыжее чудище с огромными зубами. Но ее новый брат сказал, что кони — друзья, что их не надо пугаться.

Яна верила ему.

— Дети и кони — вот кого еще можно спасти, — цедил Хайниц сквозь зубы.

— Их еще можно освободить. А этих — нельзя. Взрослые, — бросил он презрительно, — они все мертвые, от них даже смердит.

— Дедушка тоже мертвый? — со страхом спросила Яна.

— А ты как думаешь?

Девочка нерешительно пожала плечами. Она любила деда, но старшего брата любила больше.

— Мертвецы ненавидят живое, — уверенно сказал Хайниц.

— Они только и думают, как его погубить. Посмотри, твой дед запер тебя здесь, как в могиле. Похоронил заживо.

— Это потому, что я болею, — пискнула Яна.

— Болеешь? — мальчишка дерзко расхохотался.

— А с чего ты это взяла? Кто внушил тебе, что ты больна?

— Я боюсь солнышка… — Нет, не боишься.

И тут Хайниц сделал невероятное. Он подошел к закрытому окну и подергал ставни, а затем просунул между створками лезвие перочинного ножа и что-то им подцепил. Должно быть, нащупал снаружи шпингалет. Раздался щелчок, и створки приоткрылись. Длинный желтый луч просунулся в щель, любопытный, как щупальце осьминога.

Всего один единственный луч — но как изменилась от его присутствия комната! Какой тесной, безобразной, нелепой стала по сравнению с ним — солнечным лучом!

Яна тихо застонала.

— Не бойся сестренка, — сказал Хайниц мягко.

— Прикоснись к нему. Теперь можно.

Девочка приблизилась робко, скользящими шагами. Гирлянда у нее на голове потухла, зато волосы засияли ярче — словно корона. Малышка недоверчиво осмотрела луч, потрогала одним пальчиком, даже понюхала и мотнула головой.

Хайниц запахнул ставни, и комната снова погрузилась в темноту.

— Что случилось? — допытывался он.

— Что ты почувствовала? Тебе было больно? Плохо?

— Нет… — А что тогда?

Девочка потупилась. Она ковыряла ногтем щербинку на столе и молчала. Брат ее не торопил.

— Он теплый и пушистый, — сказала Яна немного погодя.

— Правильно!

— Он хороший.

— Конечно! — Хайниц склонился к девочке, отчего-то оказавшись выше деда, выше любого взрослого, и прямо ей на ухо прошептал.

— Ты не боишься солнышка. Ты просто тоскуешь по своей маме.

— Мама… — повторила Яна — непривычное, но такое нужное и родное слово, и что-то раскрылось в ней, щелкнуло, как оконные ставни, и расцвело в груди удивительным золотым цветком.