Карусельные лошадки

Хорошо или плохо разбойничать на море, паренек не задумывался, да и в книге о том не сообщалось. Так что, моральная сторона дела от него ускользала. Зато он понял, что профессия эта — для смелых мальчиков, для ловких и отчаянных парней, для настоящих мужчин.

Из полиэтиленового мешка для мусора Патрик смастерил пиратский флаг и мелом нарисовал на нем череп и кости. Отыскалась на чердаке и подходящая шляпа — черная, с большими полями. Правда, вскоре он передумал. На картинках пиратов всегда рисовали одноглазыми, и мальчик здраво рассудил, что довольно с него и хромой ноги. Терять еще и глаз ему совсем не хотелось. Так маленький Патрик стал просто — храбрым моряком. Иногда он сражался на стороне пиратов, иногда — против них. В другой раз отправлялся в плавание к далеким островам, на поиски зарытых кладов, спасал упавших за борт людей и угодивших в плен красавиц, охотился на акул и китов — то есть, занимался всем тем, чем положено заниматься бравому морскому волку.

Итак, Патрик сидел на лавочке в городском парке, ждал, пока откроется карусель, и мечтал о дальних странах, штормах и пиратских сокровищах. Однако, скоро внимание его привлек незнакомый мальчик, худой и чернявый, в девчачьей куртке и розовых ботиках. Он возился на карусели с детским пластмассовым ведерком и губкой, которую то окунал в мыльный раствор, то отжимал небрежно и, закусив от усердия кончик языка, принимался тереть ею рыжий лошадкин бок. Под его проворными руками карусельная фигурка словно оживала. Не в том смысле, что начинала двигаться — нет. Но что-то в ней менялось, какие-то новые появлялись грация, блеск и плавность. Мальчик так увлекся игрой, что, казалось, не замечал никого вокруг, и радужная пена, стекая с губки, капала ему на сапоги и собиралась лужицей у деревянного помоста.

Патрику очень хотелось подойти и поинтересоваться у мальчика, зачем тот моет карусельную лошадку, но он стеснялся своей больной ноги. Ему отчего-то сделалось нестерпимо стыдно — встать со скамейки и проковылять мимо высокого, уверенного в себе незнакомца, протащить собственное тело, как куль с мукой, волоча по песку уродливую конечность. Может быть, мальчишка ухмыльнется презрительно и покрутит пальцем у виска, или сплюнет на песок, засмеется, или как-нибудь обидно его обзовет.

Но тот вдруг обернулся с улыбкой и посмотрел так приветливо, что в его взгляде — глубоком и пыльном, как лунный кратер, взгляде Вечного Ребенка — сгорели все страхи Патрика.

— Привет, — сказал Хайниц, а это был, конечно, он.

— Хочешь покормить мою лошадку? Ее зовут Шторм.

— А что она ест? — спросил Патрик, включаясь в игру.

— Сено или траву, или вот еще — мох. Все, что растет, но любит еще и хлеб, и морковку.

Он поднес к лошадиной морде пучок сухого мха, и не то чтобы карусельная фигурка шевельнулась — но как-то так получилось, что мох сам собой исчез. Вероятно, Хайниц украдкой бросил его на землю или сунул в карман.

— Видишь, съела. Теперь — ты.

— У меня нет ни хлеба, ни сена, — смущенно ответил Патрик.

— И мха тоже нет.

— Ну так сорви, — сказал Хайниц и кивнул на газон, осенний и скучный, покрытый редкими кустиками буро-желтой травы и красноватыми полянками мха. Лишь кое-где, посреди этой сухости, пробивались упругие зеленые стебли одуванчиков и бледно-салатовые резные листочки. Они как будто ошиблись временем года, а может, старая береза ввела их в заблуждение своим весенним лампочным цветом.

Патрик неловко поднялся и медленно, стараясь не хромать, потащился к газону. Он изо всех сил пытался держать спину прямо и делал вид, что просто балуется, изображая морскую качку. Какое там! Он шел, тяжело волоча ногу, и словно падал на ходу. От напряжения мальчик весь обливался потом, и футболка, и свитер взмокли под курткой — хоть снимай и развешивай на кустах сушиться.

Но его новый друг и не думал смеяться. Он спокойно ждал, не отводя глаза и задумчиво поглаживая лошадиную холку. Только когда Патрик с трудом доковылял до карусели и протянул ему несколько стебельков, Хайниц слегка улыбнулся.

— Молодец! Она такое любит. Свежее и сочное. Ну-ка, Шторм!

И на этот раз пучок зелени куда-то исчез, а чернявый мальчишка, будто заправский фокусник, вытер ладони о штаны и спросил:

— А что у тебя с ногой?

— Ну.

Патрик залился краской, да так, что не только лицо, но даже за ушами покраснело и стало жарко.

— И все-таки? — настаивал Хайниц.

— Что ты ходишь, будто краб?

— Я такой родился, — буркнул Патрик, и, точно оправдываясь, дерзко вскинул голову.

— У нас все ребята болеют. Кто слепой, кто глухой, кто глупый. У кого что. Мама, говорит, у нас э-ко-ло-ги-я плохая, в городе, потому все и рождаются больными. Так что мне еще повезло. У меня глаза видят и уши слышат. И читать я умею. А нога — ну что нога.

— Знаю, — улыбнулся Хайниц.

— Нога — это всего лишь нога. Главное, что мозги у тебя в порядке, а значит, ты меня поймешь. Вот только экология здесь ни при чем. Ты заболел потому, что отчим все время звал тебя «хромым уродом». И чем чаще называл, тем сильнее ты хромал.