Карусельные лошадки

— Нет, — возразил Патрик, но что-то в нем точно щелкнуло и сказало — да.

Он вспомнил угрюмую красную физиономию отчима и себя, крошечного, рядом с огромным стулом. Он стоял — крепко, обеими ступнями, на полу и держался на сидение. Грубый окрик — и стул, качнувшись, уплыл в сторону, точно корабль от причала. Колено подогнулось, без боли, как ватное.

— Мы, дети, — проговорил Хайниц, и голос его сделался мягким и вкрадчивым, — слишком верим взрослым и все, что они нам бросают в сердцах, воспринимаем, как безусловную правду. Получается, что мы — это то, что наши родители о нас подумали. Но ведь так не должно быть, правда? Ты — это ты, умный маленький мальчик. И ты имеешь право быть самим собой, быть здоровым.

Патрик молчал. Он бы ответил новому другу, но в горле как будто застрял плотный ком. Что-то тугое и скользкое — мальчик словно проглотил большую улитку.

— Сплюнь, — сказал Хайниц.

— Не держи в себе. Выплюнь эту гадость.

Патрик задыхался. Улитка перекрыла ему не только глотку, но и нос, оставила только узкую щелочку, через которую мальчик со свистом втягивал воздух. В глазах потемнело. Почти теряя сознание, он увидел, как повернулась, раздувая ноздри, лошадиная голова. Дохнула теплом ему в лицо. И тут же улитка в горле зашевелилась, скользнула вверх и шлепнулась, черная и гадкая, на песок. Мальчик закашлялся.

А лошадиное теплое дыхание разлилось по телу. Словно горячей водой, омыло грудную клетку и заструилось по больной ноге. И та — скрюченная, сухая — выпрямилась и наполнилась силой.

— Э-ге-гей! — закричал Патрик.

— Отдать швартовы! Слева на абордаж!

И принялся носиться кругами вокруг скамейки, вокруг газона и карусели, а Хайниц наблюдал за ним с улыбкой, как счастливый отец за проказами сына.

Набегавшись, Патрик помог другу домыть карусельную лошадку. Шторм бил копытом и косил на ребят огненным зрачком. Из его ноздрей вырывался пар, а бока вздымались и опадали под мокрыми касаниями губки.

— Добрый конь, — смеялся Хайниц и ласково похлопывал питомца по взмыленной холке.

— Он привез меня к вам, а Шторм лучше всех знает, куда мне нужно. Мы организуем здесь детский клуб — я и ты — и соберем в него всех ребят Эленда. Назначаю тебя моим помощником и правой рукой.

— Здорово!

— Мы не будем праздно шататься по улицам, — говорил Хайниц, лукаво блестя глазами, — а станем веселиться на всю катушку. Детство — это время, когда надо развлекаться. Успеем еще заплесневеть, правда? Ну что, поехали кататься к обрыву?

— Что ты! Туда нельзя, — испугался Патрик.

— Боишься? — прищурился Хайниц.

— А я думал, храбрые моряки ничего не боятся.

— Ну… — А что ты хотел? Ездить по кругу? Для коней это — мука, но нас-то кто заставляет? Ладно, хорошо. Даю задание полегче. Добежать до дверей фрау Кнопп, позвонить — и спрятаться. Потом опять позвонить и опять спрятаться. И так десять раз. Представляю, какое лицо будет у старой грымзы! А если еще положить на верхнюю ступеньку пакет с водой… Или хоть вот эту губку… Патрик замялся. Он готов был за Хайница в огонь и в воду, но дразнить чокнутую старуху с Блуменгассе? Ее-то ладно, ну, а как из дома выползет ее дед, который всю осень и зиму спит, как медведь в берлоге? Все ребята в Эленде знают, что его, как медведя, лучше не тревожить.

— Но у фрау Кнопп муж — охотник, — возразил он несмело.

— У него — ружье.

— А у нас — здоровые ноги! Мы удерем, и только нас и видели! Ну что, опять трусишь? — задорно воскликнул Хайниц.

— Трусишка!

Тут уж Патрику отступать стало некуда.

— А вот и не трушу. Вот, ни капельки. Идем!

Оставив на помосте ведро с мыльной пеной и прихватив с собой губку, мальчики побежали к дому фрау Кнопп.

Тяжело в хозяйстве без женщины. Особенно, если ты — одинокий старик с несмышленышем на руках. Хельга бы сейчас рассуетилась, убралась да еду сготовила. Паутину бы обмела по углам, окна помыла, и стало бы дома сытно и светло. Или Мартина, доченька… У нее всегда дело спорилось. Вроде и ничего особенного не делала — там махнет веником, здесь тряпкой, одно выбросит, другое передвинет с места на место, там протрет, тут — украсит, букет какой-нибудь, безделушку поставит… и вот, уже уютно. Такой она была, Мартина. И что же? Угасла, милая, как свечка.