Кат

— Ага. Тоже шатун. Лето сухое было, не нагуляли жирку, — сказал поп. — Непонятно только, как он в коморку забрался. Окно в ней зарешеченное, а дверь изнутри н засов была заперта, вышибали, когда услышали оттуда рев и крики. Странно все это. И зелья всякие в коморке нашли. С червоточинкой был ключник. Давно я к нему приглядывался, да не за что было зацепиться, ловок был, сукин сын! Ну, о покойниках или хорошо, или… — он перекрестился, потом боевито вскинул голову и цепче ухватился за крест.

— Где там твоя шкура?

— Сейчас.

Кат исчез за нижней дверью и вернулся через короткое время с пустыми руками и растерянным лицом.

— Нету, — промолвил он и подозрительно посмотрел вслед ушедшим стрельцам. — Вчера вечером была. Когда мертвеца затаскивал, была, ей-богу!

— Хитришь, братец!

— Истинный крест, не вру! — перекрестившись, поклялся кат. Поняв, что ему не верят, предложил: — Может, это — золотой? — Он вынул из-за пазухи мешочек, достал из него монету с зазубриной на обрезе. — За молебен… во спасение… Нет, дарю на церковь.

Поп проверил монету, впившись в нее белыми крупными клыками, довольно улыбнулся и спрятал в загашник под рясу. Благословив ката, протянул ему серебряный крест для поцелуя.

Кат приложился потресканными губами к багровому камню, на котором играли золотистые отблески, обслюнявил его и будто слизал отблески. И так и стоял, не разгибаясь, пока священник не скрылся за верхней дверью. Очнувшись, подошел к лавке, порылся под покрывалом, серым в рыжих подпалинах. Находку сжал двумя руками, осторожно вынул из-под покрывала, поднес к горну. Потемневший от засохшей крови узелок упал в самый жар, на раскаленные, золотисто-красные угли, запрыгал, как живой, и вдруг взорвался синим пламенем, испускающим черный жирный дым, который завертелся воронкой и стремительно вылетел в дымоход. Из горнила сильно пахнуло серой.