КГБ и дело о группе Дятлова

Раз в месяц начальник ПК отправлял в Москву в Управление политконтроля спецсообщение, в котором излагались крамольные сведения, обнаруженные в письмах. Несмотря на то, что цензоры отбирались из числа самых лояльных граждан и являлись сотрудниками ГБ, их добросовестность периодически проверялась методом провокации: в текущую корреспонденцию подсовывались фальшивые письма с крамольным содержанием и изучалась реакция проверявшего.

Такая скрупулезная обработка почтовой корреспонденции в СССР являлась одной из причин несуразно больших сроков её доставки и пропаж.

Леопольд Йонасович Авзегер: «Я вскрывал ваши письма».

В начале февраля 1946 года в наше подразделение из Читы прибыли два офицера, в распоряжение которых была сразу же предоставлена отдельная комната в штабе батальона. По их обмундированию трудно было определить, к какому роду войск они принадлежат. Однако, когда они в числе нескольких других пригласили меня на беседу, то по тому, как держались, и еще больше по вопросам, которые задавали, я понял, что офицеры эти принадлежат к советской разведке. Вели они себя совершенно непринужденно, по-дружески, непрестанно шутили, словно желали подчеркнуть, что к нашей беседе не имеют отношения никакие чины и звания. Но все это не помешало им, словно бы между прочим, задать множество вопросов: где я родился, кто я по происхождению, живы ли родитель, чем занимаются, но особенно их интересовало мое образование и еще более — знание языков. В конце концов они спросили, согласен ли я переехать в Читу, где находится штаб Забайкальского военного округа, для продолжения своей воинской службы, но не упомя?нули, в каком именно подразделении мне предстоит служить. Мне были обещаны гораздо лучшие условия — а в части, где я служил, они были хуже некуда, — сказано, что вскоре после переезда в Читу я смогу получить отпуск и поехать на родину в Дрогобыч.

О работе в среде, куда я попал, говорить не было принято.

После того, как я приехал в Читу, меня пригласили в отдел кадров областного управления МГБ, заказав предварительно пропуск, и — не преувеличивая — влечение почти двух дней я сидел и заполнял анкеты. Иные из вопросов буквально ставили<в тупик. Среди прочего надо было, например, сообщить имя и отчество дедушек и бабушек, перечислить всех абсолютно близких родственников, с указанием точной степени родства и их места жительства, сообщить, кто из моих родственников был в оппозиции и в какой именно. Наконец, анкеты были заполнены, сданы и через несколько дней мне было объявлено, что я зачислен на работу в областное управление МГБ, в отдел военной цензуры? 115 (отдел «В»), с месячным испытательным сроком. И тут же было предложено подписать обязательство о том, что я такой-то и такой-то, обязуюсь никогда, нигде и никому, ни при каких условиях и обстоятельствах не разглашать то, что видел, слышал или узнал во время своей работы в органах. Я обязался также никогда не упоминать об этой работе в своих письмах, в дневниках, воспоминаниях и т. д.

Довольно скоро я понял, что все эти заполняемые мной анкеты и собеседования в отделе кадров были только началом, это был некий предварительный формальней прием. Главные проверки меня еще ждали. Вместе со мной в областное управление МГБ было принято еще десять человек, все они были члены партии и комсомольцы, но это не помешало половину из них уже через два-три месяца уволить. Ни одному из них так и не сказали, что истинной причиной его увольнения была не совсем «чистая» анкета, называли какие угодно причины, но только не это.

Я часто задаю себе вопрос: «Ну, а почему, собственно, приняли меня, еврея, жителя западных областей?» Во-первых, по-видимому, потому, что у меня была идеально чистая биография — не считая«пятого пункта», — но тогда он еще не играл такой роли, как впоследствии. Был я вначале комсомольцем, а ко времени поступления в МГБ — и членом партии. Сыграло, по-видимому, свою роль и знание языков: кроме русского я знал украинский, польский, немецкий, идиш. Но главным, я думаю, было третье обстоятельство, которое, впрочем, сыграло свою роль впоследствии. В органах работали члены моей семьи — жена Лидия Шмакова — в отделе политического контроля (ПК); ее сестра Клава — в военной цензуре, а их дядя, Андрей Николаевич Сергеев, занимал пост началь?ника отделения в отделе военной цензуры? 115.