Фандом: Капитан Блад. Прошлое настигает неожиданно.
31 мин, 29 сек 9335
Беатрис явно что-то скрывала, кроме того, здесь был каким-то образом замешан Эстебан. Это вновь вызывало глухой гнев и желание во что бы то ни стало добиться от жены ответа. А затем дон Мигель вспоминал, с каким отвращением она смотрела на него, и, откидываясь на спинку кресла, лишь криво усмехался.
Если Фернандо неверно истолковал факты, то, позволив бешеной ревности взять над собой верх, де Эспиноса совершил самую ужасную ошибку в своей жизни. Вероятно, поэтому всепоглощающая усталость все чаще охватывала его, а доселе привычные неудобства морских походов начали тяготить. Сердечный приступ беспощадно напомнил ему о быстротечности отпущенного смертным времени и о поздней осени его собственной жизни, и еще сильнее поколебал представления де Эспиносы о том, что он должен, а что — нет. В дни болезни он прятал под иронией свою тоску. И подавлял желание прижаться губами к нежным заботливым рукам жены. Но все та же окаянная гордость мешала ему искать пути примирения с ней…
В феврале, отправляясь в очередное плавание, дон Мигель взял кинжал с собой и однажды вечером, поддавшись порыву, швырнул его за борт. Закатное солнце кроваво сверкнуло на золотой насечке клинка, а затем тот исчез в бурных зеленоватых водах Атлантики. На краткий миг де Эспиноса ощутил покой. Но… Сможет ли когда-нибудь Беатрис простить его?
Де Эспиноса вернулся в последний день февраля, с утренним приливом. Именно в этот день Беатрис твердо решила успокоиться и не пошла на мол. В доме поднялась обычная суета, а молодая женщина при виде мужа внезапно ощутила радость. Ей пришлось даже побороть порыв подскочить к нему, как она, бывало, делала в Санто-Доминго, не обращая особого внимания на приличия. Дон Мигель внимательно посмотрел на нее и поклонился, а Беатрис кольнуло нечто, сродни разочарованию, — он не дотронулся до ее руки.
— Все ли… было благополучно, дон Мигель?
Она многократно задавала этот вопрос, но сейчас ее голос дрогнул.
— Благодарю вас, более чем, — улыбнувшись уголками губ, ответил де Эспиноса.
— Я волновалась, — сама не зная, почему, призналась она, — вас так долго не было…
Взгляд дона Мигеля стал пытливым, словно он желал проникнуть ей в самую душу.
— Моряку всегда отрадно, когда его ждут дома, — помолчав, проговорил он и еще раз поклонился жене.
Смущенная Беатрис потупилась и больше ничего не сказала.
За обедом она украдкой рассматривала де Эспинозу. Его лицо покрывал легкий загар, и в целом он не выглядел утомленным. Болезнь отступила, и Беатрис надеялась, что на достаточно долгий срок.
Дон Мигель же, напротив, в открытую изучал ее, и когда их глаза встречались, Беатрис быстро отводила взгляд, с досадой чувствуя, как кровь приливает к ее щекам. Впрочем, это не мешало им вести беседу — впервые за многие месяцы, и она даже несколько раз рассмеялась, когда муж поведал ей забавные эпизоды плавания.
После обеда Рамона увела детей посмотреть на последнее представление бродячих артистов перед началом Великого поста, а Беатрис ушла на кухню: она хотела приготовить для мужа вино с корнями Астрагалиуса, оказывающего укрепляющее действие. Пока корни настаивались в горячей воде, она поболтала немного с Маргаритой и отдала распоряжения насчет ужина. Выждав положенное время, она перелила настойку в кубок с вином, затем добавила туда ложку меда.
Осторожно неся поднос с кубком, Беатрис поднялась на второй этаж. Она полагала, что де Эспиноза в своем кабинете, служившем так же хранилищем для тех книг, с которыми ее мужу было трудно расстаться. Этот дом значительно уступал размерами их особняку в Санто-Доминго, и казался ей гораздо уютнее.
«Вот если бы только зима не была такой холодной!» — тут же вздохнула Беатрис.
Дон Мигель действительно был в кабинете, он с некоторым удивлением посмотрел на вошедшую жену.
— Уж не очередное ли зелье по рецепту отца Кристиана в этом кубке?
— Нет, это рецепт монахинь из Ла Романы, — с обманчивой кротостью ответила Беатрис.
— Я прекрасно себя чувствую, — поспешил уверить ее де Эспиноза, косясь на кубок, — Ваши отвратительные травяные отвары тем не менее подняли меня на ноги. Так что нет никакой необходимости…
Беатрис поставила поднос на стол и улыбнулась: ее начал забавлять этот спор:
— Дон Мигель, на этот раз вкус достаточно приятный.
— Верится с трудом, — Он не собирался уступать так быстро. — Откуда вам знать, какого вкуса это… этот напиток?
— Чтобы у вас не оставалось сомнений, я… попробую его, — Беатрис поднесла к губам кубок и отхлебнула настойку.
Дон Мигель уставился на алые от вина губы жены. Ему в голову пришла простая, и в то же время приводящая его в отчаяние мысль: он был бы рад пить с ее губ худшую горечь, чем намешанную в том чертовом пойле, которым она потчевала его долгих две недели!
— Хорошо, — криво усмехнулся он, с трудом отрывая взгляд от ее лица. — Давайте ваше… э-э-э лекарство.
Напиток оказался приятным, горько-сладким, с пряными нотками и почти понравился ему.
Беатрис молча стояла рядом с креслом, ожидая, когда муж допьет вино.
Если Фернандо неверно истолковал факты, то, позволив бешеной ревности взять над собой верх, де Эспиноса совершил самую ужасную ошибку в своей жизни. Вероятно, поэтому всепоглощающая усталость все чаще охватывала его, а доселе привычные неудобства морских походов начали тяготить. Сердечный приступ беспощадно напомнил ему о быстротечности отпущенного смертным времени и о поздней осени его собственной жизни, и еще сильнее поколебал представления де Эспиносы о том, что он должен, а что — нет. В дни болезни он прятал под иронией свою тоску. И подавлял желание прижаться губами к нежным заботливым рукам жены. Но все та же окаянная гордость мешала ему искать пути примирения с ней…
В феврале, отправляясь в очередное плавание, дон Мигель взял кинжал с собой и однажды вечером, поддавшись порыву, швырнул его за борт. Закатное солнце кроваво сверкнуло на золотой насечке клинка, а затем тот исчез в бурных зеленоватых водах Атлантики. На краткий миг де Эспиноса ощутил покой. Но… Сможет ли когда-нибудь Беатрис простить его?
Де Эспиноса вернулся в последний день февраля, с утренним приливом. Именно в этот день Беатрис твердо решила успокоиться и не пошла на мол. В доме поднялась обычная суета, а молодая женщина при виде мужа внезапно ощутила радость. Ей пришлось даже побороть порыв подскочить к нему, как она, бывало, делала в Санто-Доминго, не обращая особого внимания на приличия. Дон Мигель внимательно посмотрел на нее и поклонился, а Беатрис кольнуло нечто, сродни разочарованию, — он не дотронулся до ее руки.
— Все ли… было благополучно, дон Мигель?
Она многократно задавала этот вопрос, но сейчас ее голос дрогнул.
— Благодарю вас, более чем, — улыбнувшись уголками губ, ответил де Эспиноса.
— Я волновалась, — сама не зная, почему, призналась она, — вас так долго не было…
Взгляд дона Мигеля стал пытливым, словно он желал проникнуть ей в самую душу.
— Моряку всегда отрадно, когда его ждут дома, — помолчав, проговорил он и еще раз поклонился жене.
Смущенная Беатрис потупилась и больше ничего не сказала.
За обедом она украдкой рассматривала де Эспинозу. Его лицо покрывал легкий загар, и в целом он не выглядел утомленным. Болезнь отступила, и Беатрис надеялась, что на достаточно долгий срок.
Дон Мигель же, напротив, в открытую изучал ее, и когда их глаза встречались, Беатрис быстро отводила взгляд, с досадой чувствуя, как кровь приливает к ее щекам. Впрочем, это не мешало им вести беседу — впервые за многие месяцы, и она даже несколько раз рассмеялась, когда муж поведал ей забавные эпизоды плавания.
После обеда Рамона увела детей посмотреть на последнее представление бродячих артистов перед началом Великого поста, а Беатрис ушла на кухню: она хотела приготовить для мужа вино с корнями Астрагалиуса, оказывающего укрепляющее действие. Пока корни настаивались в горячей воде, она поболтала немного с Маргаритой и отдала распоряжения насчет ужина. Выждав положенное время, она перелила настойку в кубок с вином, затем добавила туда ложку меда.
Осторожно неся поднос с кубком, Беатрис поднялась на второй этаж. Она полагала, что де Эспиноза в своем кабинете, служившем так же хранилищем для тех книг, с которыми ее мужу было трудно расстаться. Этот дом значительно уступал размерами их особняку в Санто-Доминго, и казался ей гораздо уютнее.
«Вот если бы только зима не была такой холодной!» — тут же вздохнула Беатрис.
Дон Мигель действительно был в кабинете, он с некоторым удивлением посмотрел на вошедшую жену.
— Уж не очередное ли зелье по рецепту отца Кристиана в этом кубке?
— Нет, это рецепт монахинь из Ла Романы, — с обманчивой кротостью ответила Беатрис.
— Я прекрасно себя чувствую, — поспешил уверить ее де Эспиноза, косясь на кубок, — Ваши отвратительные травяные отвары тем не менее подняли меня на ноги. Так что нет никакой необходимости…
Беатрис поставила поднос на стол и улыбнулась: ее начал забавлять этот спор:
— Дон Мигель, на этот раз вкус достаточно приятный.
— Верится с трудом, — Он не собирался уступать так быстро. — Откуда вам знать, какого вкуса это… этот напиток?
— Чтобы у вас не оставалось сомнений, я… попробую его, — Беатрис поднесла к губам кубок и отхлебнула настойку.
Дон Мигель уставился на алые от вина губы жены. Ему в голову пришла простая, и в то же время приводящая его в отчаяние мысль: он был бы рад пить с ее губ худшую горечь, чем намешанную в том чертовом пойле, которым она потчевала его долгих две недели!
— Хорошо, — криво усмехнулся он, с трудом отрывая взгляд от ее лица. — Давайте ваше… э-э-э лекарство.
Напиток оказался приятным, горько-сладким, с пряными нотками и почти понравился ему.
Беатрис молча стояла рядом с креслом, ожидая, когда муж допьет вино.
Страница 7 из 9
