Кодекс чести вампира

Вместо пролога. Страница из письма

… Словом, жизнь моя прекрасна и удивительна.

Правда, иногда… иногда я просыпаюсь рано утром и в предрассветных сумерках смотрю на смутно виднеющиеся в полутемной комнате пред­меты, кажущиеся незнакомыми и совершенно по­сторонними. Потом я натыкаюсь взглядом на от­ражение в потемневшем от старости зеркале — это лохматая девица, сидящая в свитом из одеяла гнезде. Почему-то мне кажется очень странным, что взъерошенная барышня в одеяле и я — один и тот же человек. Мне припоминаются подробности биографии девицы, и я начинаю утверждаться во мнении, что мы с ней — совершенно разные люди, и то, что все, даже я сама, принимают нас друг за друга, — результат чьей-то не слишком остроум­ной шутки. Действительно, что может быть обще­го между непутевой филологиней, мечтающей о блестящей писательской карьере, и нагловатой сотрудницей детективного агентства? Каким обра­зом здравомыслящая особа, испытывающая стой­кое недоверие к любого рода мистике (любовь к Гоголю и Булгакову — не в счет!), может искренне верить в то, что владельцы этого самого агентства и ее прямые начальники — не кто иные, как анге­лы, с какой-то неведомой целью посланные на землю? Но и это еще не все. Если хорошенько по­тереть сонные глаза и как можно пристальней вглядеться в отражение, можно увидеть, что от его правой руки исходит несильное, но вполне отчет­ливое сияние. Это светится волшебное кольцо, после случайной покупки которого я — нет, не я, а та девица из зеркала! — стала феей, а окружающая реальность стала похожа на что угодно, только не на реальность: изо всех щелей полезли ангелы, де­моны, колдуны, русалки и прочие персонажи небылиц. Словом, сказка стала былью, и совершен­но непонятно, как ее вернуть на прежнее, закон­ное место.

Пока я размышляю обо всем этом, с трудом удерживая открытыми неумолимо слипающиеся глаза, с соседней подушки поднимается еще одна взъерошенная голова, и ее владелец хриплым спросонья голосом интересуется, что произошло. А поскольку и голова, и голос, не говоря уже о теле и всех необходимых его частях, принадлежат од­ному из моих начальников, одному из двух анге­лов, моему единственному любимому, мысли мои окончательно перемешиваются и становятся со­вершенно не пригодными к употреблению. Кажется, это называется счастьем, но кто бы мог по­думать, что счастье может быть таким странным…

Глава 1. Трезвость — норма жизни

Белые шары гулко перекатывались по зелено­му сукну, звонко ударяясь друг о друга и о блестя­щие лаком бортики стола, проваливались в сетки луз. В лучах мощной лампы, заливавшей стол жел­товатым светом, плавился едкий табачный дым.

Алисов вздохнул и, махнув рукой бармену, ле­ниво задвинул языком за щеку комок жвачки, от Долгого употребления уже утратившей свой непо­вторимый устойчивый вкус, переставшей быть лучшей защитой от кариеса и пригодной теперь разве что для того, чтобы использовать ее в качест­ве ластика. Бармен подошел, снял с полки четы­рехгранную бутыль голубого стекла и без лишних слов наполнил стакан Алисова прозрачной жид­костью с хвойным запахом. Между прочим, мог бы быть и полюбезнее с постоянным-то клиен­том… Мало, что ли, он бабок оставляет в этом, с позволения сказать, клубе? Да еще друзей сюда во­дит…

Бармен поймал хмурый взгляд Алисова и, ни­как не отреагировав, ушел на другую сторону бара. Хоть бы улыбнулся, что ли, или спросил — так, для проформы — не нужно ли чего-нибудь еще? Нет, что бы там ни говорили, совок как совком был, так совком и останется, даром, что все иностранное, как мартышки, перенимаем. Да только вот чтобы мартышка в человека превратилась, не одна тыся­ча лет должна пройти!