Кодекс чести вампира

Что-то защелкало, и мастерская вынырнула из темноты. Но не в прожекторный режущий свет, а в мягкое освещение матовых настенных плафонов.

Алисов поднялся на ноги, отряхивая джинсы, и недовольно пробурчал себе под нос: — Похоже, я приперся сюда только для того, чтобы получить по морде. Ну, попадись мне этот… — и он чертыхнулся, осознав, что понятия не имеет, как зовут его неожиданного информато­ра — вернее, дезинформатора! — и где его, заразу, искать.

— Если тебя интересует, счастлив сообщить, что камера цела. Так что, если мы что-нибудь все-таки будем снимать, я к твоим услугам, — мелан­холично произнес Стасик.

— Честно говоря, у меня сейчас только одно желание — свалить отсюда, да побыстрее, пока ка­кая-нибудь другая долбанутая сволочь не постави­ла мне еще один фонарь, — проворчал Алисов, скребя ногтями по пятну на заднем кармане джин­сов.

— Слушай, посмотри на эти картины! — Ста­сик присвистнул. — А парень просто больной на всю голову…

— И смотреть не хочу, — мрачно ответил Али­сов. — Я их уже видел. Он, может, и больной, но зато ухитряется продавать свои наркоманские глю­ки за очень большие бабки. Нам с тобой такие деньги даже в белой горячке не привидятся.

— Хотел бы я посмотреть на тех козлов, которые вот за это деньги платят… — зачарованно про­тянул Стасик и вдруг заорал в голос: — Леха! Ле-ха! Смотри!

Алисов, опешив от неожиданности, вскинул голову и проводил взглядом вооруженного каме­рой Стасика, который со всех ног кинулся в даль­ний конец мастерской. Через мгновение, придя в себя, он последовал за оператором, который, то приседая, то наклоняясь вбок, описывал сложные фигуры вокруг деревянного кресла — кажется, старинного, судя по затейливой резьбе, потемнев­шему лаку и глубоким трещинам на подлокотни­ках и высокой спинке. Впрочем, в самом этом кресле не было бы ничего примечательного, если бы… в нем не сидел человек.

Лицо человека закрывала маскарадная полу­маска из черного бархата, обведенная по краям и вокруг глаз золотой каймой и вышитая золотыми же звездами. Прямо на голое тело сидящего был надет черный каракулевый полушубок. Массив­ная золотая цепь сверкала на волосатой груди. Из дыр на вытертых почти до белизны джинсов вы­глядывали круглые загорелые колени. Босые ноги тонули в густом длинном ворсе круглого ковра, на котором стояло кресло.

Человек сидел совершенно неподвижно, дер­жась руками за подлокотники, и походил на мане­кен, украденный из витрины какого-нибудь невы­разимо претенциозного бутика. Алисов узнал си­дящего — по холеной черной бороде и по яркой белой пряди в волосах. Это был хозяин мастер­ской, знаменитый художник Хромов.

Алисов смотрел на него не отрываясь, облизывал пересохшие губы, исступленно мечтал о бу­тылке виски или чего угодно, хоть деревенского самогона, и тщетно пытался заставить себя подой­ти поближе к креслу и протолкнуть сквозь горло хоть какие-нибудь слова.

Ему удалось это только тогда, когда Стасик снял с плеча камеру и достал из кармана пачку «LD»

— Что с ним? — сиплым голосом произнес Алисов.

— Ничего особенного, — невнятно ответил Стасик, сжимая губами сигарету. — Он мертв.

Глава 4. Это горькое слово «работа»

Легко сказать «возьми такси»! А деньги на так­си мне откуда взять прикажете? Из воздуха? Или вынуть их из-за уха у таксиста, словно фокусник в цирке? Конечно, я знаю, существуют люди, умею­щие доехать откуда угодно и куда угодно, не по­тратив ни копейки. Например, жених моей подру­ги Дашки в пору бурной молодости ухитрился так запудрить мозги стамбульскому таксисту, что тот в конце поездки не только не взял с него ни копей­ки, но даже сам заплатил ему тысячу лир. Но я-то к числу таких умельцев не отношусь и никогда та­кой не стану — для меня это столь же нереально, как усилием воли сделать свои ноги на десять сан­тиметров длиннее или, скажем, увеличить бюст на размер… или два… Еще бы сделать волосы попря­мее, а то они вьются, как сумасшедшие…

Сладко замечтавшись о всевозможных несбыточных переменах в себе и судьбе, произвести ко­торые было бы неплохо, но совершенно невоз­можно, я не заметила, как доехала до работы. На метро, разумеется, потому что про деньги и такси все сказано выше.

Когда я вошла в приемную, непривычно спо­койную и пустую без Нади, мой обожаемый ангел, сидя на ее столе, как раз прощался с кем-то по те­лефону. На мгновение все мысли вылетели у меня из головы, потому что к красоте вообще привык­нуть невозможно, а Себастьян, как нарочно, надел мою любимую шелковую рубашку цвета вишне­вой мякоти. Она ему ужасно, просто неприлично идет, и верхняя пуговица расстегнута…

— Я же сказал тебе взять такси! — положив трубку, профырчал любимый вместо приветствия, и мое томное благодушие вмиг испарилось.