Кодекс чести вампира

Я удивленно подняла брови. Впрочем, удивле­ние длилось недолго. За дверью начиналась полу­темная лестница, уходящая вниз. Вампир был прав. Пропустить меня вперед означало провести остаток вечера в одной из ближайших больниц в отделении скорой помощи. И это было бы удачей, потому что мало ли в какие еще места могло от­править мое бренное тело и скорбящую душу ска­тывание по ступеням. А то, что я скатилась бы по ним, если бы шагнула первой, ясно совершенно.

Лестница привела нас в просторный, но скуд­но освещенный зал — свободный в центре, но ус­тавленный столиками вдоль стен. Всюду стояли свечи всех форм, цветов и размеров: на столиках, в стенных нишах, на подвесных подсвечниках — везде, где только можно. Но их света было слиш­ком мало, чтобы все здесь — и этот зал, и те, кто здесь находился, — не казалось нереальным, при­зрачным, зловещим.

К тому же по залу взад-вперед непрерывно сновали официанты в белых рубашках и еще ка­кие-то пугающе безликие люди (люди ли!) в оди­наковых белых пиджаках — плавно и бесшумно, как тени. Одна из таких теней провела нас к столи­ку возле самой эстрады.

А оркестр на этом балу все-таки был. Но, во-первых, слишком маленький — всего из пяти че­ловек, не считая певицы. А во-вторых, ни о каких полонезах, а также менуэтах и мазурках речи не шло. Инструменты глухо подпевали хриплому го­лосу высокой черноглазой певицы. Черная шаль сползала с бледных плеч, черное платье мерцало разноцветными стразами, маленький изумрудно-зеленый тюрбан с белым перышком покачивался в такт музыке. Алые губы казались приклеенными к бледному лицу. Очень знакомому лицу. Вглядев­шись, я вмиг забыла о своей тоске и тихонько ах­нула: это же та самая… та самая! Но она же два года назад…

— Как видите, она не умерла, — раздался над моим ухом голос вампира. — Просто имела неос­торожность довериться слишком болтливому че­ловеку. Теперь у нее новая жизнь — в Колумбии, и она уже стала там звездой. Скоро выходит ее аль­бом на английском языке, так что, скорее всего, в недалеком будущем она покорит и Америку. А там и весь мир.

— Но ведь ее же узнают!

— Не узнают. Люди вообще не склонны узна­вать знакомые черты в чем-то новом. Поэтому-то вампирам и удается жить так долго, исчезать и по­являться в разных местах, не вызывая у простых людей ни малейших подозрений.

— А что случилось с тем… с болтливым? — Умер, — небрежно ответил вампир. — По­кончил с собой через две недели после мнимой смерти певицы. Говорят, не выдержал угрызений совести…

Ужасно неприятное ощущение возникло у ме­ня при этих словах. Словно чьи-то ледяные пальцы осторожно коснулись моей спины. Я поверну­лась к вампиру. Желтые глаза смотрели на меня не мигая. И было в их выражении что-то такое, от че­го показалось, будто к моей спине прикоснулись ледяные пальцы, и, проведя кончиками вдоль моего позвоночника, они поднялись снизу вверх и замерли на уровне шеи.

— Большое заблуждение думать, что вампи­ры — какие-то монстры, — негромко произнес Бехметов. — Но еще большее заблуждение — по­лагать, что они милые создания, приятные во всех отношениях.

Ледяные пальцы обвились вокруг моего горла. Я закашлялась.

— Потому-то я и обратился в ваше агентство. Многие из наших всерьез полагают, что им позво­лено все, что люди вокруг — то же, что листва на деревьях: никто не заметит, если ты сорвешь один. Даже Хартия не может их остановить. Поэтому де­ло Хромова очень важно для меня.

— Но я…

— Посмотрите в ту сторону. Видите во-он того мужчину в канареечно-желтом френче?

Я посмотрела. И чуть не выронила из рук ста­кан с минеральной водой.

— Но это же… Разве он тоже вампир? — Без сомнения. Что вас так удивляет? Что из­вестный политик оказался вампиром? По-моему, как раз очень понятно. Скажу больше: вампиры из всех политиков — самые безобидные. Хотя этот, надо отдать ему должное, — редкостный пройдоха и мерзавец. В Думе рвет на себе волосы, сетуя на падение рождаемости и высокую смертность в стране, а в кулуарах Большого Совета, в котором он тоже состоит, плетет интриги, пытаясь добить­ся отмены Хартии. Убеждает всех, что консервиро­ванная и замороженная кровь наносит непопра­вимый ущерб здоровью вампира. Предлагает ори­гинальный выход из положения — пить кровь у людей, приносящих вред обществу или стоящих на нижней ступени социальной лестницы — все равно ведь их жизнь хуже смерти. Омерзительная демагогия, но многие его поддерживают, хотя очень немногие осмеливаются выражать свое мне­ние открыто.

Не скрывая неприязни, я открыто разглядыва­ла политика. Ничего нового в его внешности для меня не было — этот бритый налысо череп, корот­кий, словно обрубленный, нос, тонкогубый рот, навсегда застывший в презрительной гримасе, и холодные, очень светлые глаза каждый день де­монстрировались стране по всем телевизионным каналам.

— Между прочим, вам известно, что послед­ним крупным заказом, который успел выполнить при жизни художник Виктор Хромов, был портрет этого господина?

Разумеется, неизвестно. Более того — мне нет до него ни малейшего дела.