Фандом: Вселенная Элдерлингов. Один день из жизни Шута, в период, когда Йек и Янтарь жили в Бингтауне. Легло ли было Шуту выдавать себя за Янтарь и не спалиться? В самом ли деле Белый Пророк существо неопределенного пола, отношениями полов не интересующееся?
84 мин, 54 сек 7597
Видения говорили о том, что скоро черноглазый бастард принца Чивэла, старшего сына короля Шрюда, появится в Оленьем замке. Мое собственное Пророчество о Нежданном Сыне, подтверждало, что это он и есть. В поисках своего Изменяющего преодолел долгий и трудный путь в Баккип.
В обмен на полную защиту, сумел убедить правителя Шести Герцогств, что буду его неплохо забавлять разными шутовскими штучками, и с той поры почти ни с кем не общался. Частично это было вынужденной мерой, но даже заведи я хоть целую кучу приятелей, умение хранить свое, сокровенное все равно осталось бы при мне.
Пообвыкнув некоторое время в Оленьем замке, и убедившись в своей относительной безопасности, немного осмелел и стал пытаться хоть с кем-то пусть не подружиться, так хотя бы поиграть, ведь тогда я был веселым, проказливым, очень подвижным. Мне хотелось прыгать, бегать, собирать вокруг себя толпу детишек и смешить их своими рассказами: у меня это хорошо получалось, даже в Клерресе, в те редкие моменты, когда меня допускали к ровесникам.
В родном поселке знали легенду о Белой расе и мое рождение считали чудом и благодатью. Все любили необычного малыша и с радостью норовили понянчить. На Клерресе я был обычным, среди таких же белокожих детей, внешне похожих на меня самого.
Но в Шести Герцогствах оказался невиданной редкостью. Дети и взрослые в Оленьем замке с трудом выдерживали взгляд моих бесцветных глаз, косились в сторону или отворачивались. Хрупкий, на удивление медленно растущий, мальчишка-альбинос — экзотическая диковина, принадлежавшая королю. Такой непохожий на них самих, я казался им странным, бледным созданием, жившим по каким-то своим законам. Меня избегали, стоило прикоснуться к кому-то, сразу отдергивали руку.
Не знаю, считали ли они меня в полной мере человеком. И я перестал делать бесполезные попытки сблизиться.
Родной дедушка Фитца, он же Король Шрюд, для которого я стал забавной игрушкой, паяцем болтающим без умолку на тему дворцовых дел и событий, слишком ядовитым, для ребенка, каким он меня считал, языком, по-своему даже привязался ко мне, той любовью, какую люди испытывают к маленьким комнатным собачкам.
Вечерами у камина, он нередко обсуждал важные государственные дела с жившим втайне от всех обитателей замка старшим братом по отцу, бастардом Чейдом Фаллстаром.
Меня, крутившегося под ногами мальчишку, совершенно не опасались, ведь поначалу я довольно долго притворялся, что не понимаю местного наречия и смешил Шрюда больше гримасами, всевозможными акробатическими кульбитами и шутовскими фокусами.
Так потянулось целое десятилетие одиночества среди людей.
Лишь усыпанная с ног до головы веснушками, застенчивая помощница садовника не побоялась подружиться со мной. Злые насмешки и сплетни, неизбежные среди любопытных до чужой жизни слуг, могли всё разрушить и мы, не сговариваясь, старались встречаться подальше от посторонних глаз.
И все же Гарета не утаила своего расположения ко мне. Ни от кого не укрылся ее восхищенный взгляд, когда я веселил публику остротами. Про букеты у двери моей комнаты, про цветы, которыми была выложена лестница, ведущая в мою башенку, знал весь замок. Слухи в Баккипе расходились раньше самих событий, о моем приглашении Гарете подняться по ступенькам и войти в комнату, стало известно всем желающим посудачить.
К тому моменту, тело уже подсказывало мне о начинающемся взрослении. Реже стали сниться пророческие особенные сновидения, часто посещавшие меня почти с младенчества. В новых снах, я уже был гораздо старше, совсем взрослым, а Гарета отдавалась мне, и даже после пробуждения кажущаяся реальность ночных грез была почти осязаемой. В замке были девушки гораздо красивее, я не мог этого не замечать, но почему-то во сне видел именно ее.
Мы выросли и стало ясно, как называется ее отношение ко мне. Многие ровесницы Гареты вышли замуж, создали семьи, но она не решалась открыть свои чувства, а я… словно ничего не замечал. Казалось бы, отчего не порадоваться, что во всем замке нашелся хоть кто-то искренне и бескорыстно меня любящий, не ответить взаимностью?
На чувство Гареты я мог откликнуться лишь благодарностью и дружбой. Совесть ли, чистота ли невинной юности не позволяла мне использовать подругу только ради интрижки. Мне нечего было ей предложить, потому, что сердце оказалось до краев занято Фитцем, моя жизнь виделась только в перекрестии наших с ним судеб, в ней ни для кого больше не осталось местечка.
Фитци-Фитц, знал ли ты, считающий себя таким же одиноким и никому не нужным, что какой-то там непонятный шут, с зоркостью матери, наблюдающей за младенцем, беспокоился о тебе с той поры, как ты вошел в ворота Оленьего замка.
Ты и головы не поворачивал в мою сторону, не замечал моего сочувствия, просто рос, как растет трава. Терпеливо сносил обиды от принца Регала, в детстве спал на конюшне в обнимку с собаками и, словно голодный щенок, подворовывал еду с королевского стола. Я по себе знал каково это — быть изгоем.
В обмен на полную защиту, сумел убедить правителя Шести Герцогств, что буду его неплохо забавлять разными шутовскими штучками, и с той поры почти ни с кем не общался. Частично это было вынужденной мерой, но даже заведи я хоть целую кучу приятелей, умение хранить свое, сокровенное все равно осталось бы при мне.
Пообвыкнув некоторое время в Оленьем замке, и убедившись в своей относительной безопасности, немного осмелел и стал пытаться хоть с кем-то пусть не подружиться, так хотя бы поиграть, ведь тогда я был веселым, проказливым, очень подвижным. Мне хотелось прыгать, бегать, собирать вокруг себя толпу детишек и смешить их своими рассказами: у меня это хорошо получалось, даже в Клерресе, в те редкие моменты, когда меня допускали к ровесникам.
В родном поселке знали легенду о Белой расе и мое рождение считали чудом и благодатью. Все любили необычного малыша и с радостью норовили понянчить. На Клерресе я был обычным, среди таких же белокожих детей, внешне похожих на меня самого.
Но в Шести Герцогствах оказался невиданной редкостью. Дети и взрослые в Оленьем замке с трудом выдерживали взгляд моих бесцветных глаз, косились в сторону или отворачивались. Хрупкий, на удивление медленно растущий, мальчишка-альбинос — экзотическая диковина, принадлежавшая королю. Такой непохожий на них самих, я казался им странным, бледным созданием, жившим по каким-то своим законам. Меня избегали, стоило прикоснуться к кому-то, сразу отдергивали руку.
Не знаю, считали ли они меня в полной мере человеком. И я перестал делать бесполезные попытки сблизиться.
Родной дедушка Фитца, он же Король Шрюд, для которого я стал забавной игрушкой, паяцем болтающим без умолку на тему дворцовых дел и событий, слишком ядовитым, для ребенка, каким он меня считал, языком, по-своему даже привязался ко мне, той любовью, какую люди испытывают к маленьким комнатным собачкам.
Вечерами у камина, он нередко обсуждал важные государственные дела с жившим втайне от всех обитателей замка старшим братом по отцу, бастардом Чейдом Фаллстаром.
Меня, крутившегося под ногами мальчишку, совершенно не опасались, ведь поначалу я довольно долго притворялся, что не понимаю местного наречия и смешил Шрюда больше гримасами, всевозможными акробатическими кульбитами и шутовскими фокусами.
Так потянулось целое десятилетие одиночества среди людей.
Лишь усыпанная с ног до головы веснушками, застенчивая помощница садовника не побоялась подружиться со мной. Злые насмешки и сплетни, неизбежные среди любопытных до чужой жизни слуг, могли всё разрушить и мы, не сговариваясь, старались встречаться подальше от посторонних глаз.
И все же Гарета не утаила своего расположения ко мне. Ни от кого не укрылся ее восхищенный взгляд, когда я веселил публику остротами. Про букеты у двери моей комнаты, про цветы, которыми была выложена лестница, ведущая в мою башенку, знал весь замок. Слухи в Баккипе расходились раньше самих событий, о моем приглашении Гарете подняться по ступенькам и войти в комнату, стало известно всем желающим посудачить.
К тому моменту, тело уже подсказывало мне о начинающемся взрослении. Реже стали сниться пророческие особенные сновидения, часто посещавшие меня почти с младенчества. В новых снах, я уже был гораздо старше, совсем взрослым, а Гарета отдавалась мне, и даже после пробуждения кажущаяся реальность ночных грез была почти осязаемой. В замке были девушки гораздо красивее, я не мог этого не замечать, но почему-то во сне видел именно ее.
Мы выросли и стало ясно, как называется ее отношение ко мне. Многие ровесницы Гареты вышли замуж, создали семьи, но она не решалась открыть свои чувства, а я… словно ничего не замечал. Казалось бы, отчего не порадоваться, что во всем замке нашелся хоть кто-то искренне и бескорыстно меня любящий, не ответить взаимностью?
На чувство Гареты я мог откликнуться лишь благодарностью и дружбой. Совесть ли, чистота ли невинной юности не позволяла мне использовать подругу только ради интрижки. Мне нечего было ей предложить, потому, что сердце оказалось до краев занято Фитцем, моя жизнь виделась только в перекрестии наших с ним судеб, в ней ни для кого больше не осталось местечка.
Фитци-Фитц, знал ли ты, считающий себя таким же одиноким и никому не нужным, что какой-то там непонятный шут, с зоркостью матери, наблюдающей за младенцем, беспокоился о тебе с той поры, как ты вошел в ворота Оленьего замка.
Ты и головы не поворачивал в мою сторону, не замечал моего сочувствия, просто рос, как растет трава. Терпеливо сносил обиды от принца Регала, в детстве спал на конюшне в обнимку с собаками и, словно голодный щенок, подворовывал еду с королевского стола. Я по себе знал каково это — быть изгоем.
Страница 4 из 23
