Такого жаркого лета давно никто не помнил. За два месяца не пролилось ни одного дождя. Зной раскалил асфальт до липкой тягучести и высушил на газонах траву. Деревья ощетинились неподвижными колкими листьями и тихо пергаментно потрескивали. И даже ночи не приносили вожделенной прохлады. Дома, словно раскалённые печи, сохраняли жар горячего, как пирог, города. А утром неутомимый диск вновь появлялся на небе, и всё начиналось сначала.
Добавить в моё избранное
18 мин, 3 сек 9300
Чистотой. Свежестью. Легким страхом. Ничего, сейчас мы усилим этот волшебный запах! Убийца, охваченный пароксизмом сексуального и физического голода, старался унять дрожь и лихорадочно придумывал, что сказать девочке, что бы она не убежала дальше по своим делам, а пошла за ним.
— А хочешь прокатиться на пони? Вон там, в конце парка…
— Уверен, Саянкин — не убийца, — докладывал Уйманов Володарскому.
— Алиби у него нет, но и улик против него тоже нет. При обыске в квартире обнаружены только его отпечатки пальцев и не найдено никаких подозрительных, либо не принадлежащих ему предметов. Придётся отпускать.
— Выпустим, и что дальше? Где настоящий преступник?
— Володарский с сожалением разглядывал старшего следователя: да, от толстяка не приходится ждать ни озарения, ни блестящей игры ума…
— Будем искать, — невозмутимо ответил Уйманов.
— Потребуются люди.
Он понимал, что нужно торопиться. Если его предположения верны, то надо ловить преступника, пока стоит эта аномальная жара. Когда пойдёт дождь, будет поздно. Тот затаится, возможно, на годы…
— Доложите о проделанных мероприятиях по поискам настоящего преступника, Александр Васильевич! — оторвал от раздумий начальник отдела.
Уйманов встрепенулся, по привычке протёр платком розовую лысину:
— Посланы запросы в больницу, в родильное отделение где родился Саянкин, и в ЗАГС города.
Одиннадцатого июня тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года в городской больнице родились две девочки и три мальчика. Девочки нас не интересуют… Мальчики. Одного — весом два килограмма восемьсот граммов — родила Саянкина Валентина Петровна. И двойня у гражданки Косивцевой, один ребёнок с весом три килограмма триста пятьдесят граммов, умер от врождённого порока сердца, второй родился два килограмма четыреста граммов, выписан вместе с матерью через месяц после рождения, набрав всего сто пятьдесят граммов. Все документы в порядке.
— Почему так долго держали? — заинтересованно спросил Володарский.
— У матери наблюдались осложнения, послеродовый психоз. Отказывалась от ребёнка, кормить грудью не хотела. Принимала лечение…
— Так, понятно, а что из ЗАГСа? — тёмные блестящие, со скошенными внешними уголками, глаза Володарского выражали заинтересованность.
— Получена копия из книги регистрации актов о рождении… номер записи… число, месяц… Свидетельство о рождении выдано Косивцеву Витольду Александровичу. В графе «отец» — прочерк. Скорее всего, отчество по имени матери, Косивцевой Александры Ивановны, незамужней, семнадцати лет от роду.
— Ишь ты, Витольд! — усмехнулся Володарский.
— Жили мать с сыном в однокомнатной квартире. Косивцева работала техничкой. С мужчинами не встречалась — жила для сына. Потом у неё появился ухажёр, которого сынок жестоко избил. Да так, что претендент на руку и сердце в одночасье скончался. Тогда-то, на суде, и выяснилось, что мать с сыном спали всё это время в одной постели. Витольда признали невменяемым и определили в психиатрическую больницу, на шесть лет. Мамашу — тоже признали. Но почему-то оставили на свободе, предписав амбулаторное лечение. А вскоре, не дождавшись сына, она умерла.
— Когда Косивцев освободился?
— В прошлом году. Весной.
— И?
— Володарский выжидательно смотрел на следователя скорбными глазами.
— Поднимаем старые дела на предмет применения их к открывшимся обстоятельствам. На это потребуется время.
— Нет, вы меня удивляете! — взорвался Володарский.
— Пока вы старые дела поднимаете, ваш маньяк ещё пятерых ребятишек…
— Но у нас не достаточно доказательств, — возразил Уйманов, промокая бисерный пот клетчатым платком.
— Что мы предъявим Косивцеву?
— Это вы у меня спрашиваете? — взревел Володарский.
— Работнички, мать вашу… Брать его надо! Ну и предъявлять соответственно, — уже тише, устало добавил он.
Саянкин лежал на диване и обдумывал недавние события. Сильно болела голова. Яркий луч солнца пробился сквозь щель между тяжёлых гардин, пополз по дивану и начал удаляться. Анатолий Семёнович безучастно наблюдал за передвижением полоски света и вдруг подскочил, начал собираться.
Похоже, жара подходила к своему апогею. Слишком яркое солнце. Потрескиванье листвы в наэлектризованном воздухе. Больно глазам, больно лёгким. Саянкин остановился, прислушиваясь к себе, и уверенно зашагал в сторону реки.
Они встретились на мосту. Два близнеца-брата. Стояли и смотрели друг на друга, поражаясь зеркальному сходству.
— Как мне тебя не хватало! — сказали одновременно.
И снова замолчали, потрясённые тем, как причудливо и непоправимо судьба распорядилась их жизнями.
— Теперь мы вместе, — нарушил молчание Саянкин, для которого неуловимая мелодия обрела смысл. Музыка, вобравшая ноты новых чувств, звучала теперь в полную мощь.
— А хочешь прокатиться на пони? Вон там, в конце парка…
— Уверен, Саянкин — не убийца, — докладывал Уйманов Володарскому.
— Алиби у него нет, но и улик против него тоже нет. При обыске в квартире обнаружены только его отпечатки пальцев и не найдено никаких подозрительных, либо не принадлежащих ему предметов. Придётся отпускать.
— Выпустим, и что дальше? Где настоящий преступник?
— Володарский с сожалением разглядывал старшего следователя: да, от толстяка не приходится ждать ни озарения, ни блестящей игры ума…
— Будем искать, — невозмутимо ответил Уйманов.
— Потребуются люди.
Он понимал, что нужно торопиться. Если его предположения верны, то надо ловить преступника, пока стоит эта аномальная жара. Когда пойдёт дождь, будет поздно. Тот затаится, возможно, на годы…
— Доложите о проделанных мероприятиях по поискам настоящего преступника, Александр Васильевич! — оторвал от раздумий начальник отдела.
Уйманов встрепенулся, по привычке протёр платком розовую лысину:
— Посланы запросы в больницу, в родильное отделение где родился Саянкин, и в ЗАГС города.
Одиннадцатого июня тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года в городской больнице родились две девочки и три мальчика. Девочки нас не интересуют… Мальчики. Одного — весом два килограмма восемьсот граммов — родила Саянкина Валентина Петровна. И двойня у гражданки Косивцевой, один ребёнок с весом три килограмма триста пятьдесят граммов, умер от врождённого порока сердца, второй родился два килограмма четыреста граммов, выписан вместе с матерью через месяц после рождения, набрав всего сто пятьдесят граммов. Все документы в порядке.
— Почему так долго держали? — заинтересованно спросил Володарский.
— У матери наблюдались осложнения, послеродовый психоз. Отказывалась от ребёнка, кормить грудью не хотела. Принимала лечение…
— Так, понятно, а что из ЗАГСа? — тёмные блестящие, со скошенными внешними уголками, глаза Володарского выражали заинтересованность.
— Получена копия из книги регистрации актов о рождении… номер записи… число, месяц… Свидетельство о рождении выдано Косивцеву Витольду Александровичу. В графе «отец» — прочерк. Скорее всего, отчество по имени матери, Косивцевой Александры Ивановны, незамужней, семнадцати лет от роду.
— Ишь ты, Витольд! — усмехнулся Володарский.
— Жили мать с сыном в однокомнатной квартире. Косивцева работала техничкой. С мужчинами не встречалась — жила для сына. Потом у неё появился ухажёр, которого сынок жестоко избил. Да так, что претендент на руку и сердце в одночасье скончался. Тогда-то, на суде, и выяснилось, что мать с сыном спали всё это время в одной постели. Витольда признали невменяемым и определили в психиатрическую больницу, на шесть лет. Мамашу — тоже признали. Но почему-то оставили на свободе, предписав амбулаторное лечение. А вскоре, не дождавшись сына, она умерла.
— Когда Косивцев освободился?
— В прошлом году. Весной.
— И?
— Володарский выжидательно смотрел на следователя скорбными глазами.
— Поднимаем старые дела на предмет применения их к открывшимся обстоятельствам. На это потребуется время.
— Нет, вы меня удивляете! — взорвался Володарский.
— Пока вы старые дела поднимаете, ваш маньяк ещё пятерых ребятишек…
— Но у нас не достаточно доказательств, — возразил Уйманов, промокая бисерный пот клетчатым платком.
— Что мы предъявим Косивцеву?
— Это вы у меня спрашиваете? — взревел Володарский.
— Работнички, мать вашу… Брать его надо! Ну и предъявлять соответственно, — уже тише, устало добавил он.
Саянкин лежал на диване и обдумывал недавние события. Сильно болела голова. Яркий луч солнца пробился сквозь щель между тяжёлых гардин, пополз по дивану и начал удаляться. Анатолий Семёнович безучастно наблюдал за передвижением полоски света и вдруг подскочил, начал собираться.
Похоже, жара подходила к своему апогею. Слишком яркое солнце. Потрескиванье листвы в наэлектризованном воздухе. Больно глазам, больно лёгким. Саянкин остановился, прислушиваясь к себе, и уверенно зашагал в сторону реки.
Они встретились на мосту. Два близнеца-брата. Стояли и смотрели друг на друга, поражаясь зеркальному сходству.
— Как мне тебя не хватало! — сказали одновременно.
И снова замолчали, потрясённые тем, как причудливо и непоправимо судьба распорядилась их жизнями.
— Теперь мы вместе, — нарушил молчание Саянкин, для которого неуловимая мелодия обрела смысл. Музыка, вобравшая ноты новых чувств, звучала теперь в полную мощь.
Страница 5 из 6
