Такого жаркого лета давно никто не помнил. За два месяца не пролилось ни одного дождя. Зной раскалил асфальт до липкой тягучести и высушил на газонах траву. Деревья ощетинились неподвижными колкими листьями и тихо пергаментно потрескивали. И даже ночи не приносили вожделенной прохлады. Дома, словно раскалённые печи, сохраняли жар горячего, как пирог, города. А утром неутомимый диск вновь появлялся на небе, и всё начиналось сначала.
Добавить в моё избранное
18 мин, 3 сек 9299
Жара, тревога. Предчувствие…
— Предчувствие — чего? — быстро спросил Уйманов.
— Н… не знаю. Дождя, наверное, но и чего-то ещё, — он закрыл глаза и надолго замолчал, казалось, совершенно забыв про следователя.
— Чего-то не хватает, — бормотал он как бы про себя, — будто ты чья-то половинка. Воссоединение! — он открыл глаза, и они сияли, как глаза человека, только что решившего трудную задачу.
— Именно воссоединение. С кем-то или чем-то давно утраченным.
— Ваши родители живы? — спросил Уйманов.
Саянкин непонимающе смотрел на следователя:
— Только мама…
— А братья у вас есть?
— Что? Нет. Я один. Поздний ребёнок.
— Напишите адрес матери.
— Зачем? Что всё это означает? — болезненно сморщил лицо Саянкин.
— Пишите, пишите. Надеюсь, мы скоро это узнаем.
Славная, сладенькая девочка. Пухлые ручки, перевязанные ниточками ножки. Пожалуй, чересчур сладкая. Приторная, как зефир. Вот если бы ту, в сиреневом шифоном платье! Кто же это с ней был? Будто в зеркало посмотрел. Здорово он разволновался тогда. Схватил эту, розовую, без всякой подготовки. Так нельзя. Нельзя терять бдительность. Повезло в этот раз. В другой может и не повезти. Опять в психушку? «Они меня ищут» — пришло откуда-то знание. Мужчина опасливо оглянулся. Поежился, будто от холода. Нет. Он не хочет туда. А этот — успешный. И костюмчик на нем льняной, и труба эта, дорогущая, наверно. И девочки, такие прелестные — всегда рядом. Пальчики так и порхают над клавишами! Склоненная нежная шейка… Каждый день может трогать, разговаривать. Вот бы ему так! А ведь музыкант где-то рядом живет. И девочка с сиреневыми бугорками… Что-то в этом есть…
Саянкина Валентина Петровна оказалась тихой интеллигентной женщиной. Про таких, как она, даже в самом преклонном возрасте язык не поворачивается сказать: бабка или старуха. Красиво уложенные седые волосы, умный насмешливый взгляд. Она пригласила Уйманова в квартиру, предложила чай с пирожными.
— Муж был инженером, всю жизнь на заводе, два года назад умер. Живу одна, пенсии хватает. Да Толечка помогает, — рассказывала она.
— У вас есть ещё дети, кроме Анатолия? — спросил Уйманов, от горячего чая вспотевший больше обычного.
— Нет. У нас детей долго не было. Толечка появился, когда мне тридцать девять лет исполнилось. Давайте, я вам свежий платок дам, а этот — в полиэтиленовый пакет положу, возьмёте потом, — Валентина Петровна вышла в другую комнату и долго не возвращалась.
Уйманов уже хотел было пойти её искать, но хозяйка появилась в комнате, протянула чистый платок и решительно заговорила:
— Я лечилась. Ничего не помогало. А когда, наконец, забеременела, врачи сказали, что плод не совсем здоров. Скорее всего, родится с отклонениями. Что-то с сердцем. Я так хотела ребёнка. Ведь дал Бог. Грех — отказываться. Решила рожать. Это сейчас и в сорок рожают и ещё старше. А тогда… Роды были тяжёлые. Врачи спасали меня, а ребёнка… Умер он, — она взглянула на следователя, проверяя реакцию.
Уйманов, хорошо понимающий, как легко можно спугнуть свидетеля неосторожным словом, слушал молча. Он даже перестал прихлёбывать чай. Пауза затягивалась.
— А как же Анатолий? — осторожно спросил он.
— Я так до конца и не знаю, что произошло. Акушерка там одна, Люба. Фамилии не помню. Одновременно со мной женщина очень тяжело рожала. Думали, умрёт. А родила двойню. Люба и говорит мне, жалко, мол, мальчишек, в детдоме жизнь начнут. Сама Люба тоже детдомовская. Возьми, говорит, Валентина, ребёнка. Хоть одного от казённого дома спасём. Я проплакала всю ночь, а наутро сказала Любе, что согласна. А она уж Толечку на меня записала. Муж так ничего и не узнал. Так и умер, думая, что Толик — наш сын, — она тяжело вздохнула, поднесла ко рту чашку, — Толечка здоровенький рос. Только нервный немного. Всё будто искал чего-то и никак не мог найти. Выучили его музыке. Я же в музыкальной школе работала.
— А что со вторым ребёнком? — спросил Уйманов.
— А вот врать не буду, не знаю ничего про него. Не знаю даже, жива ли та женщина. Люба-то постаралась нас с Толечкой выписать побыстрее, чтобы не разоблачили.
— Похоже, объявился братец, — и старший следователь рассказал Валентине Петровне об исчезновении детей, в которых подозревается некто, очень похожий на её Толечку.
— А Толечку-то отпустят? — тревожно спросила Саянкина, провожая гостя.
— Думаю, да. Не волнуйтесь.
— Как же не волноваться-то? Всю жизнь свою сомневаюсь, правильно ли поступили тогда мы с Любой. Вроде, спасли одного мальчика. А другого, что ж? Да и плохо это — близнецов разлучать.
Вот она. Мужчина поднялся со скамейки. Вышел навстречу убегающей от собаки девочке, раскрыл для объятья руки.
— Ой, Анатолий Семенович! Я так испугалась! Хорошо, что вы спасли меня!
Ах, как восхитительно пахнет!
— Предчувствие — чего? — быстро спросил Уйманов.
— Н… не знаю. Дождя, наверное, но и чего-то ещё, — он закрыл глаза и надолго замолчал, казалось, совершенно забыв про следователя.
— Чего-то не хватает, — бормотал он как бы про себя, — будто ты чья-то половинка. Воссоединение! — он открыл глаза, и они сияли, как глаза человека, только что решившего трудную задачу.
— Именно воссоединение. С кем-то или чем-то давно утраченным.
— Ваши родители живы? — спросил Уйманов.
Саянкин непонимающе смотрел на следователя:
— Только мама…
— А братья у вас есть?
— Что? Нет. Я один. Поздний ребёнок.
— Напишите адрес матери.
— Зачем? Что всё это означает? — болезненно сморщил лицо Саянкин.
— Пишите, пишите. Надеюсь, мы скоро это узнаем.
Славная, сладенькая девочка. Пухлые ручки, перевязанные ниточками ножки. Пожалуй, чересчур сладкая. Приторная, как зефир. Вот если бы ту, в сиреневом шифоном платье! Кто же это с ней был? Будто в зеркало посмотрел. Здорово он разволновался тогда. Схватил эту, розовую, без всякой подготовки. Так нельзя. Нельзя терять бдительность. Повезло в этот раз. В другой может и не повезти. Опять в психушку? «Они меня ищут» — пришло откуда-то знание. Мужчина опасливо оглянулся. Поежился, будто от холода. Нет. Он не хочет туда. А этот — успешный. И костюмчик на нем льняной, и труба эта, дорогущая, наверно. И девочки, такие прелестные — всегда рядом. Пальчики так и порхают над клавишами! Склоненная нежная шейка… Каждый день может трогать, разговаривать. Вот бы ему так! А ведь музыкант где-то рядом живет. И девочка с сиреневыми бугорками… Что-то в этом есть…
Саянкина Валентина Петровна оказалась тихой интеллигентной женщиной. Про таких, как она, даже в самом преклонном возрасте язык не поворачивается сказать: бабка или старуха. Красиво уложенные седые волосы, умный насмешливый взгляд. Она пригласила Уйманова в квартиру, предложила чай с пирожными.
— Муж был инженером, всю жизнь на заводе, два года назад умер. Живу одна, пенсии хватает. Да Толечка помогает, — рассказывала она.
— У вас есть ещё дети, кроме Анатолия? — спросил Уйманов, от горячего чая вспотевший больше обычного.
— Нет. У нас детей долго не было. Толечка появился, когда мне тридцать девять лет исполнилось. Давайте, я вам свежий платок дам, а этот — в полиэтиленовый пакет положу, возьмёте потом, — Валентина Петровна вышла в другую комнату и долго не возвращалась.
Уйманов уже хотел было пойти её искать, но хозяйка появилась в комнате, протянула чистый платок и решительно заговорила:
— Я лечилась. Ничего не помогало. А когда, наконец, забеременела, врачи сказали, что плод не совсем здоров. Скорее всего, родится с отклонениями. Что-то с сердцем. Я так хотела ребёнка. Ведь дал Бог. Грех — отказываться. Решила рожать. Это сейчас и в сорок рожают и ещё старше. А тогда… Роды были тяжёлые. Врачи спасали меня, а ребёнка… Умер он, — она взглянула на следователя, проверяя реакцию.
Уйманов, хорошо понимающий, как легко можно спугнуть свидетеля неосторожным словом, слушал молча. Он даже перестал прихлёбывать чай. Пауза затягивалась.
— А как же Анатолий? — осторожно спросил он.
— Я так до конца и не знаю, что произошло. Акушерка там одна, Люба. Фамилии не помню. Одновременно со мной женщина очень тяжело рожала. Думали, умрёт. А родила двойню. Люба и говорит мне, жалко, мол, мальчишек, в детдоме жизнь начнут. Сама Люба тоже детдомовская. Возьми, говорит, Валентина, ребёнка. Хоть одного от казённого дома спасём. Я проплакала всю ночь, а наутро сказала Любе, что согласна. А она уж Толечку на меня записала. Муж так ничего и не узнал. Так и умер, думая, что Толик — наш сын, — она тяжело вздохнула, поднесла ко рту чашку, — Толечка здоровенький рос. Только нервный немного. Всё будто искал чего-то и никак не мог найти. Выучили его музыке. Я же в музыкальной школе работала.
— А что со вторым ребёнком? — спросил Уйманов.
— А вот врать не буду, не знаю ничего про него. Не знаю даже, жива ли та женщина. Люба-то постаралась нас с Толечкой выписать побыстрее, чтобы не разоблачили.
— Похоже, объявился братец, — и старший следователь рассказал Валентине Петровне об исчезновении детей, в которых подозревается некто, очень похожий на её Толечку.
— А Толечку-то отпустят? — тревожно спросила Саянкина, провожая гостя.
— Думаю, да. Не волнуйтесь.
— Как же не волноваться-то? Всю жизнь свою сомневаюсь, правильно ли поступили тогда мы с Любой. Вроде, спасли одного мальчика. А другого, что ж? Да и плохо это — близнецов разлучать.
Вот она. Мужчина поднялся со скамейки. Вышел навстречу убегающей от собаки девочке, раскрыл для объятья руки.
— Ой, Анатолий Семенович! Я так испугалась! Хорошо, что вы спасли меня!
Ах, как восхитительно пахнет!
Страница 4 из 6
