Такого жаркого лета давно никто не помнил. За два месяца не пролилось ни одного дождя. Зной раскалил асфальт до липкой тягучести и высушил на газонах траву. Деревья ощетинились неподвижными колкими листьями и тихо пергаментно потрескивали. И даже ночи не приносили вожделенной прохлады. Дома, словно раскалённые печи, сохраняли жар горячего, как пирог, города. А утром неутомимый диск вновь появлялся на небе, и всё начиналось сначала.
Добавить в моё избранное
18 мин, 3 сек 9298
Репетиция, так сказать…
— Да, был такой концерт, помню. Усиление патруля… Подозреваемый мог отлучиться во время концерта? — прищурил глаза Володарский.
— Мог, — согласился Уйманов после непродолжительной паузы.
— Ребёнок маленький… — рассуждал начальник.
— На чём он там играл? На саксофоне? Футляр у саксофона большой…
— Но это… предположения, — возразил старший следователь.
— Ребята-оперативники продолжают опрашивать жителей, чтобы точнее сопоставить время… К тому же сами говорите — усиление патруля.
— Пока вы будете сопоставлять да опрашивать, ваш маньяк ещё кого-нибудь утащит! — рассердился Володарский, которому было известно, что усиления патруля требовало начальство, а на самом деле — где его взять, это усиление? Лето, жара, все в отпуске.
— Основания для ареста: фоторобот и отсутствие алиби. Вы же понимаете, что этого мало. Прокурор не даст санкцию, — упрямился Уйманов.
— Имеете право задержать на сорок восемь часов. И сопоставляйте тогда, сколько хотите, Александр Васильевич! О санкции я позабочусь. Задерживайте! — и Володарский уткнулся в бумаги, показывая, что разговор окончен.
Он снова сидел на скамейке в парке. Здесь тихо и хорошо. Не то, что в квартире. Шум, гам, тараканы на грязных стенах коридора, пьяные соседи за стенкой, такая же, как в психушке, железная койка. Только что не прикрученная к полу. Ладно, не до этого пока. Потом он с этим разберется. Сейчас ему нужно было в спокойной обстановке снова пережить, перечувствовать каждое мгновение.
Мальчик в песочнице. Толстенький такой, мягкий. Вкусный… Нет, если бы он мог тогда выбирать, то все-таки предпочел бы девочку… Есть в них что-то этакое…
Тишина старого парка взорвалась громкой музыкой.
Мужчина нехотя поднялся со скамейки и хотел пойти к выходу, но сам не понимая почему, пошел на звуки саксофона.
На скамейках сидели в основном пожилые тетки. Где их столько набрали? Старые грымзы умильно смотрели на сцену, где для них давали представление воспитанники районного дома творчества. Именно так объявила девочка. Ох, даже сердце зашлось. Темные, с махагоновым отливом волнистые волосы, пышная сиреневая юбочка. А лиф платьица скрывал, нет, открывал, фу, черт! облегал… Короче, там были такие славные бугорочки… Мягонькие, наверно. Говорит, улыбается, а на щечках ямочки… Все, поплыл…
А это кто? Взгляд мужчины упал на руководителя. Тот убрал от лица саксофон, откинул со лба волнистый чуб и… Что это? Это… я? С минуту он не мог отвести взгляд от того, на сцене. Те же рыжие, курчавящиеся за ушами и наползающие на глаза волосы. Руки. Короткие рукава рубашки приоткрывали такие же охристые конопушки, как и у него самого. Как были у мамочки. А лицо! Это же его лицо! Могут ли психи сойти с ума? Похоже, именно это сейчас с ним происходит…
Мужчина схватился за голову и быстро пошел, почти побежал прочь из парка. Проходя мимо «книжки» слегка замедлил шаги у магазина. Взгляд упал на улыбающееся личико ребенка в розовом комбинезончике и кружевной косынке. Именно то, что сейчас ему нужно! Вытащил девочку из пристегнутой к перилам коляски и зашагал к остановке.
— Где вы были двадцать третьего июня с пятнадцати до шестнадцати часов? — допрашивал старший следователь задержанного.
— Дома, — Саянкин нервно барабанил пальцами по столу.
— Кто это может подтвердить?
Человек, сидевший напротив Уйманова, выглядел растерянным. Он с недоумением хлопал бежевыми ресницами, не понимая, чего от него хочет добиться полноватый дядька с усталыми глазами и большим клетчатым платком.
— Н… никто, — выдавил он.
— Чем вы занимались в тот день?
— Лежал на диване. Пытался поймать мелодию.
— Саянкин прикрыл глаза.
— Жара. Расслабленность и нега. Потом, словно лёгкое дуновение — минорный, тревожный мотив…
— Давайте не будем отвлекаться. Где вы были пятнадцатого июля между одиннадцатью и двенадцатью часами?
— Пятнадцатого… Так концерт мы давали, — обрадовался, что вспомнил и может чем-то помочь следователю, Саянкин.
— Идиоты из администрации придумали. В рамках культурной программы, — насмешливо добавил он.
— Это ж надо было детей собрать, прорепетировать. А все разъехались. Мало, кто в городе сейчас. Да и зрителей пришло три калеки, бабульки одни.
— Вы никуда не отлучались из парка?
— Нет. Как я могу детей бросить? — искренне удивился музыкант.
— А саксофон вы в футляре носите?
Саянкин непонимающе уставился на следователя, силясь постичь ход его мыслей.
— В футляре, — сипло прошептал он, чего-то испугавшись.
— Двадцать шестого июля где были? — продолжал напирать Уйманов.
— Дома, — и опережая очередной вопрос следователя, быстро заговорил.
— Был дома, как всегда. Никто не может подтвердить.
— Да, был такой концерт, помню. Усиление патруля… Подозреваемый мог отлучиться во время концерта? — прищурил глаза Володарский.
— Мог, — согласился Уйманов после непродолжительной паузы.
— Ребёнок маленький… — рассуждал начальник.
— На чём он там играл? На саксофоне? Футляр у саксофона большой…
— Но это… предположения, — возразил старший следователь.
— Ребята-оперативники продолжают опрашивать жителей, чтобы точнее сопоставить время… К тому же сами говорите — усиление патруля.
— Пока вы будете сопоставлять да опрашивать, ваш маньяк ещё кого-нибудь утащит! — рассердился Володарский, которому было известно, что усиления патруля требовало начальство, а на самом деле — где его взять, это усиление? Лето, жара, все в отпуске.
— Основания для ареста: фоторобот и отсутствие алиби. Вы же понимаете, что этого мало. Прокурор не даст санкцию, — упрямился Уйманов.
— Имеете право задержать на сорок восемь часов. И сопоставляйте тогда, сколько хотите, Александр Васильевич! О санкции я позабочусь. Задерживайте! — и Володарский уткнулся в бумаги, показывая, что разговор окончен.
Он снова сидел на скамейке в парке. Здесь тихо и хорошо. Не то, что в квартире. Шум, гам, тараканы на грязных стенах коридора, пьяные соседи за стенкой, такая же, как в психушке, железная койка. Только что не прикрученная к полу. Ладно, не до этого пока. Потом он с этим разберется. Сейчас ему нужно было в спокойной обстановке снова пережить, перечувствовать каждое мгновение.
Мальчик в песочнице. Толстенький такой, мягкий. Вкусный… Нет, если бы он мог тогда выбирать, то все-таки предпочел бы девочку… Есть в них что-то этакое…
Тишина старого парка взорвалась громкой музыкой.
Мужчина нехотя поднялся со скамейки и хотел пойти к выходу, но сам не понимая почему, пошел на звуки саксофона.
На скамейках сидели в основном пожилые тетки. Где их столько набрали? Старые грымзы умильно смотрели на сцену, где для них давали представление воспитанники районного дома творчества. Именно так объявила девочка. Ох, даже сердце зашлось. Темные, с махагоновым отливом волнистые волосы, пышная сиреневая юбочка. А лиф платьица скрывал, нет, открывал, фу, черт! облегал… Короче, там были такие славные бугорочки… Мягонькие, наверно. Говорит, улыбается, а на щечках ямочки… Все, поплыл…
А это кто? Взгляд мужчины упал на руководителя. Тот убрал от лица саксофон, откинул со лба волнистый чуб и… Что это? Это… я? С минуту он не мог отвести взгляд от того, на сцене. Те же рыжие, курчавящиеся за ушами и наползающие на глаза волосы. Руки. Короткие рукава рубашки приоткрывали такие же охристые конопушки, как и у него самого. Как были у мамочки. А лицо! Это же его лицо! Могут ли психи сойти с ума? Похоже, именно это сейчас с ним происходит…
Мужчина схватился за голову и быстро пошел, почти побежал прочь из парка. Проходя мимо «книжки» слегка замедлил шаги у магазина. Взгляд упал на улыбающееся личико ребенка в розовом комбинезончике и кружевной косынке. Именно то, что сейчас ему нужно! Вытащил девочку из пристегнутой к перилам коляски и зашагал к остановке.
— Где вы были двадцать третьего июня с пятнадцати до шестнадцати часов? — допрашивал старший следователь задержанного.
— Дома, — Саянкин нервно барабанил пальцами по столу.
— Кто это может подтвердить?
Человек, сидевший напротив Уйманова, выглядел растерянным. Он с недоумением хлопал бежевыми ресницами, не понимая, чего от него хочет добиться полноватый дядька с усталыми глазами и большим клетчатым платком.
— Н… никто, — выдавил он.
— Чем вы занимались в тот день?
— Лежал на диване. Пытался поймать мелодию.
— Саянкин прикрыл глаза.
— Жара. Расслабленность и нега. Потом, словно лёгкое дуновение — минорный, тревожный мотив…
— Давайте не будем отвлекаться. Где вы были пятнадцатого июля между одиннадцатью и двенадцатью часами?
— Пятнадцатого… Так концерт мы давали, — обрадовался, что вспомнил и может чем-то помочь следователю, Саянкин.
— Идиоты из администрации придумали. В рамках культурной программы, — насмешливо добавил он.
— Это ж надо было детей собрать, прорепетировать. А все разъехались. Мало, кто в городе сейчас. Да и зрителей пришло три калеки, бабульки одни.
— Вы никуда не отлучались из парка?
— Нет. Как я могу детей бросить? — искренне удивился музыкант.
— А саксофон вы в футляре носите?
Саянкин непонимающе уставился на следователя, силясь постичь ход его мыслей.
— В футляре, — сипло прошептал он, чего-то испугавшись.
— Двадцать шестого июля где были? — продолжал напирать Уйманов.
— Дома, — и опережая очередной вопрос следователя, быстро заговорил.
— Был дома, как всегда. Никто не может подтвердить.
Страница 3 из 6
