Я сидел в машине и смотрел на старый добрый двухэтажный дом, в котором некогда жила моя бабушка. Она скончалась пару дней назад. Не то чтобы это вылилось в какое-то семейное горе, но приятного было мало. Всю свою жизнь она прожила в этом доме, мы её часто навещали, предлагали переехать к нам в город, жить в квартире: как-никак, для одинокой старушки такой огромный дом ни к чему. Но она всегда отказывалась и, несмотря на свой большой возраст, сама убиралась и наводила в доме порядок.
Добавить в моё избранное
104 мин, 52 сек 13677
Я тоже поглядел из чистого любопытства и под фамилией автора прочитал про себя название картины: «Композиция 33».
— Ага… вот я так и знал, если ты ничего не понимаешь в искусстве, то незачем строить из себя ценителя… — фыркнул папа.
Мама тут же бросилась ему доказывать, что человек нуждается в искусстве не только, когда он является ценителем. Тут начался новый спор. «Ну, началось…» — подумал я и поспешил от них свалить.
Первым делом я решил посетить бабушкину комнату, там всегда были такие прикольные старые обои. Самое интересное, что им было лет сто, а они до сих пор смотрелись как новые, только выцвели слегка. Зато они были совершенно чистые и нигде не ободрались. Обои были жёлто-бежевого цвета, а на них, в свою очередь, красовался парад цветов. Только это были необычные цветы. Казалось, что их нарисовал восьмилетний малыш карандашом. Их стебли были нарисованы очень криво и каждый раз по-новому, а листья одного цветка вообще переходили в какие-то загибулины и соединялись с листьями другого. Мне в детстве даже всякие картины из этой каши воображались. Вот тут, прямо рядом с бледно-розовым цветком, из его шипов и огромных листьев складывался злой робот. Его корпусом служили соприкосновения крайнего листа цветка с другим таким же. В центре над ними красовалась одинокая клякса, она напоминала голову. Внизу, там, где переплетались листья со стеблем, мне представлялись огромные его лапищи, а снизу, где уже начинался новый цветок, листы напоминали ноги. Вот такое у меня было воображение. И оно не ограничивалось только этим роботом. Но если я вам расскажу ещё что-нибудь, что я там видел, то вы точно меня запишите на приём к психологу.
Помимо обоев я тащился от бабушкиной картины, которая висела прямо напротив кровати. Она была небольшая, даже очень маленькая, зато, как сказала мама, настоящая, оригинал. На ней был изображен шторм. В волнах этого безумия захлёбывался корабль. Он вздымал к небу свой нос, как-будто хотел сделать последний вдох и придаться устрашающей силе немой волны. Его мачты были сломаны, а те, которые ещё немного уцелели, несли на себе остатки порванных парусов. Эту картину бабушке подарил кто-то из друзей или знакомых, когда она была ещё молодая, точнее сказать не могу. Бабушка никогда толком мне этого не рассказывала, да и я не просил. Однажды, помню, Джоуи Баркенсон упросил меня привезти ему эту картину. Мы с ним раньше дружили и он на один класс был старше меня. Им тогда задали написать сочинение по картине и он стал спрашивать у меня, нет ли у нас в доме какой-нибудь. Мама на тот момент ещё так сильно не тащилась от всего этого. У нас была только фотография тюльпана, которую мама купила на барахолке. Я неохотно сказал ему про эту картину и он умолял меня, чтобы я ему привез её от бабушки. Таки я её и дал ему.
Когда я зашёл в комнату, то прикрыл дверь, чтобы меньше слышать спор родителей и подошёл к окну. На меня смотрел старенький, но всё ещё бодрый дворик. Вон там за деревьями виднеется моё любимое здание. Я до сих пор понятия не имею, для чего оно. На жилой дом не очень похоже, скорее, на какой-то склад. Знаю я только то, что это здание порядком далековато и познакомились мы, когда я был ещё совсем маленький. Я тогда даже ходить не умел ещё. Меня поднесли на руках к окну. Уже темнело. Была, если не соврать, осень, может, уже поздняя. У нас осень холодная. Так вот, я тогда и приметил этот невысокий бакен из красного кирпича. У меня очень плохая память, но этот момент я почему-то помню отлично, как сейчас живу. Я упёрся взглядом в свой любимый дом, но тут в коридоре послышался грохот и мамин крик. Сердце у меня в пятки ушло. Что там у них случиться-то могло?
Я вылетел в коридор и с лёгкостью вздохнул: всего-навсего упала картина. Мама уже прыгала вокруг неё и осматривала.
— О Боже, надеюсь, с ней всё в порядке, с ней всё в порядке… — всё повторяла она.
— Это у тебя с головой не всё в порядке, — усмехнулся папа.
— Ты мне тут поумничай, — дала мама ему лёгкий подзатыльник и поставила картину возле стены, — плохо я тут гвоздь прибила…
— Ах, так ты ещё и гвоздь сама прибивала, ну, тогда всё понятно, — незаметно подмигнул мне папа и я слегка улыбнулся.
— Вот поостришь, когда сам гвоздь прибьёшь! — сказала мама.
— Вон чего, пусть эта ерунда стоит возле стены… и лучше на чердаке…
— Всё, всё, — замахала мама руками, — надо распаковываться, а ты уж умудрись, да прибей нормально гвоздь! — и мама стала спускаться вниз.
Папа ещё постоял с минуту, посмотрел внимательно на картину, а потом сказал:
— Ну и фигня всё же, что ей тут понравилось? Страх один! — усмехнулся он, махнул мне, чтобы тоже шёл помогать распаковываться и сам спустился вниз.
Я взглянул ещё раз на эту картину. Как-то она мне всё больше и больше не нравилась. Бывает же такое, что сначала тебе какая-то вещь кажется простой, обычной, а потом у тебя к ней просыпаются какие-то ощущения.
— Ага… вот я так и знал, если ты ничего не понимаешь в искусстве, то незачем строить из себя ценителя… — фыркнул папа.
Мама тут же бросилась ему доказывать, что человек нуждается в искусстве не только, когда он является ценителем. Тут начался новый спор. «Ну, началось…» — подумал я и поспешил от них свалить.
Первым делом я решил посетить бабушкину комнату, там всегда были такие прикольные старые обои. Самое интересное, что им было лет сто, а они до сих пор смотрелись как новые, только выцвели слегка. Зато они были совершенно чистые и нигде не ободрались. Обои были жёлто-бежевого цвета, а на них, в свою очередь, красовался парад цветов. Только это были необычные цветы. Казалось, что их нарисовал восьмилетний малыш карандашом. Их стебли были нарисованы очень криво и каждый раз по-новому, а листья одного цветка вообще переходили в какие-то загибулины и соединялись с листьями другого. Мне в детстве даже всякие картины из этой каши воображались. Вот тут, прямо рядом с бледно-розовым цветком, из его шипов и огромных листьев складывался злой робот. Его корпусом служили соприкосновения крайнего листа цветка с другим таким же. В центре над ними красовалась одинокая клякса, она напоминала голову. Внизу, там, где переплетались листья со стеблем, мне представлялись огромные его лапищи, а снизу, где уже начинался новый цветок, листы напоминали ноги. Вот такое у меня было воображение. И оно не ограничивалось только этим роботом. Но если я вам расскажу ещё что-нибудь, что я там видел, то вы точно меня запишите на приём к психологу.
Помимо обоев я тащился от бабушкиной картины, которая висела прямо напротив кровати. Она была небольшая, даже очень маленькая, зато, как сказала мама, настоящая, оригинал. На ней был изображен шторм. В волнах этого безумия захлёбывался корабль. Он вздымал к небу свой нос, как-будто хотел сделать последний вдох и придаться устрашающей силе немой волны. Его мачты были сломаны, а те, которые ещё немного уцелели, несли на себе остатки порванных парусов. Эту картину бабушке подарил кто-то из друзей или знакомых, когда она была ещё молодая, точнее сказать не могу. Бабушка никогда толком мне этого не рассказывала, да и я не просил. Однажды, помню, Джоуи Баркенсон упросил меня привезти ему эту картину. Мы с ним раньше дружили и он на один класс был старше меня. Им тогда задали написать сочинение по картине и он стал спрашивать у меня, нет ли у нас в доме какой-нибудь. Мама на тот момент ещё так сильно не тащилась от всего этого. У нас была только фотография тюльпана, которую мама купила на барахолке. Я неохотно сказал ему про эту картину и он умолял меня, чтобы я ему привез её от бабушки. Таки я её и дал ему.
Когда я зашёл в комнату, то прикрыл дверь, чтобы меньше слышать спор родителей и подошёл к окну. На меня смотрел старенький, но всё ещё бодрый дворик. Вон там за деревьями виднеется моё любимое здание. Я до сих пор понятия не имею, для чего оно. На жилой дом не очень похоже, скорее, на какой-то склад. Знаю я только то, что это здание порядком далековато и познакомились мы, когда я был ещё совсем маленький. Я тогда даже ходить не умел ещё. Меня поднесли на руках к окну. Уже темнело. Была, если не соврать, осень, может, уже поздняя. У нас осень холодная. Так вот, я тогда и приметил этот невысокий бакен из красного кирпича. У меня очень плохая память, но этот момент я почему-то помню отлично, как сейчас живу. Я упёрся взглядом в свой любимый дом, но тут в коридоре послышался грохот и мамин крик. Сердце у меня в пятки ушло. Что там у них случиться-то могло?
Я вылетел в коридор и с лёгкостью вздохнул: всего-навсего упала картина. Мама уже прыгала вокруг неё и осматривала.
— О Боже, надеюсь, с ней всё в порядке, с ней всё в порядке… — всё повторяла она.
— Это у тебя с головой не всё в порядке, — усмехнулся папа.
— Ты мне тут поумничай, — дала мама ему лёгкий подзатыльник и поставила картину возле стены, — плохо я тут гвоздь прибила…
— Ах, так ты ещё и гвоздь сама прибивала, ну, тогда всё понятно, — незаметно подмигнул мне папа и я слегка улыбнулся.
— Вот поостришь, когда сам гвоздь прибьёшь! — сказала мама.
— Вон чего, пусть эта ерунда стоит возле стены… и лучше на чердаке…
— Всё, всё, — замахала мама руками, — надо распаковываться, а ты уж умудрись, да прибей нормально гвоздь! — и мама стала спускаться вниз.
Папа ещё постоял с минуту, посмотрел внимательно на картину, а потом сказал:
— Ну и фигня всё же, что ей тут понравилось? Страх один! — усмехнулся он, махнул мне, чтобы тоже шёл помогать распаковываться и сам спустился вниз.
Я взглянул ещё раз на эту картину. Как-то она мне всё больше и больше не нравилась. Бывает же такое, что сначала тебе какая-то вещь кажется простой, обычной, а потом у тебя к ней просыпаются какие-то ощущения.
Страница 3 из 29
