Конец света по-рузацки

Едва дыша от страха, я огляделась — кроме девочки в холле не было никого, и непонятно, откуда шла эта музыка. Тогда я осмелилась подойти к девочке и тронула её за плечо. Она опустила руки, они бессильно повисли вдоль тела, и продолжила свое кружение — все так же, с закрытыми глазами. Лицо её не выражало ничего. Едва я взяла ребёнка на руки, как музыка тут же стихла, а Катя безмятежно посапывала, прислонившись головой к моему плечу.

Крадучись, словно совершала преступление, я вернулась обратно в палату и уложила девочку в кровать. Руки Кати были ледяными, а про ноги и говорить нечего. Подоткнув ей со всех сторон одеяло, я осмотрела остальных девочек, с которыми все, кажется, было в порядке — они спали. Тогда я подумала: что делать с дверью? Закрыть её нечем — ключ исчез. Я улеглась в свою койку, закрылась одеялом до носа, чтобы отогреться, и решила не спать — почему-то мне казалось, что в состоянии бодрствования я смогу воспрепятствовать всякой мистической напасти, надумай она залезть в палату.

Утром же проснулась я оттого, что меня будили. Кажется, я проспала.

— Ирина Борисовна, откройте двери, — говорили мне.

В первый момент я ничего не поняла, потом вспомнила, что надо отпереть дверь и выпустить девочек для умывания и прочих утренних дел. Поднялась, накинула на фланелевую сорочку большую шаль, взяла ключ из тумбочки и отперла дверь. И только потом до меня дошло: а ведь дверь была закрыта на замок!

Выходит, все ночное приключение мне только приснилось!

Дальнейшие несколько дней потянулись томительной, однообразной чередой. Нина Павловна что-то окончательно разболелась и все дни лежала в своей комнате в полудрёме, оставив на меня все обязанности по интернату. Я забегалась между кухней и прачечной, назначая воспитанниц в помощницы угрюмой и неразговорчивой кухарке и следя за стиркой, просушкой и глаженьем белья. То хорошо, что девочки все были хорошо приучены к работе и делали свое дело прилежно. Кроме того, близились осенние холода, и требовалось заполнить угольные ящики в палатах, на кухне, классах и учительских помещениях. Об этом пришлось договариваться с нелюдимым истопником Петровичем.

Пока он молча накидывал лопатой в вёдра уголь, я стояла возле дверей подвала, кутаясь в большой тёплый платок грубой шерсти. Глядя, как неопрятный худой старик широкими махами подхватывает уголь, я пыталась представить, как он поздним вечером, после рабочего дня слушает свою музыкальную шкатулку. Наверно, он присаживается в своей тесной каморке возле кухни на узкую, аккуратно застеленную кровать, торжественно достает из тумбочки массивную старинную шкатулку, осторожно заводит её резным ключиком, а затем сидит и слушает её таинственно-печальную музыку, задумчиво склонив набок седую голову и глядя в угол ничего не выражающими глазами, словно грезя.

Так, уйдя в свои фантазии, я пропустила вопрос, который задал мне Петрович.

— А? — растерялась я.

— Вы проверяете третий этаж? — в своей обычной хмурой манере спросил истопник таким тоном, как будто спрашивал, не хватит ли для кухни угля.

Этот вопрос заставил меня растеряться. Дело в том, что за эти дни я ни разу не ходила наверх — слишком уставала, заменяя Нину Павловну. Да и потом, с чего бы истопнику задавать мне подобные вопросы — его ли это дело? Тем не менее, я машинально ответила, что проверяю. Он мрачно кивнул и вернулся к своей лопате.

— Вам нравится музыка? — сорвался с моих губ вопрос — сама не знаю, почему. Может, из-за того, что Петрович первый заговорил со мной.

— Какая музыка?

— Вы вечерами слушаете музыку, — попыталась объяснить я.

— Ничего я не слушаю, — неприветливо буркнул он.

Тут в котельную прошли девочки, чтобы отдать пустые вёдра и взять полные. Их приход заставил меня молчать, и лишь после того, как воспитанницы ушли, я спросила:

— Разве у вас не играет вечерами музыкальная шкатулка?

Он остановился, оперся руками о лопату и искоса посмотрел на меня.

— Не знаю, о чем вы говорите. У меня нет никакой шкатулки.

— Так значит, эта музыка… — растерянно проговорила я.

Петрович не ответил, он снова занялся своей работой, насыпая уголь в ведра. А мне невольно пришла на память картина: как я увидела во время обхода этого проклятого третьего этажа в комнате играющую музыкальную шкатулку. И тут мне ясно представилось, что истопник говорит правду: никакой музыкой он вечерами не развлекался, и никакого таинственного увлечения у него не было. Откуда же доносилась музыка?

Мне стало нехорошо, и я под незначительным предлогом отошла от дверей подвала — тут справятся и без меня.

После ужина я решила навестить Нину Павловну. Ей стало уже гораздо лучше — давление снизилось, но осталась слабость.

— Вы проверяете двери на третьем этаже? — сонным голосом спросила она меня, и я снова солгала, чтобы не тревожить больную. А сама дала себе слово нынче же после отбоя проверить третий этаж.