В 19-хх году я окончила Н-ский государственный педагогический институт и получила диплом, что называется, несвободного образца. То есть мой долг перед государством, в то время дававшем бесплатное высшее образование, выражался в необходимости отработать три года там, куда пошлют. Так молодыми специалистами затыкали дыры вакансий в провинциальных учреждения…
67 мин, 29 сек 9049
По мере приближения, я осознавала, насколько же верно было мое первое впечатление об этом доме. Издалека он казался тяжелой, неуклюжей, монолитной громадой. Теперь же выявились особенности архитектуры. Может, когда-то здесь была тюрьма? Или это остатки перестроенного форта времён пугачёвского бунта?
Первое, что бросилось в глаза — это мощные башни по углам дома. Как выяснилось чуть позже — всего их было четыре. Фундамент их состоял из крупных серых блоков, а уже выше слагались стены из того же тёмно-красного кирпича. Глубоко утопленные в толщу стен окна закованы в толстые решётки, как в каземате. Дом имел форму буквы «П», и двор его смотрел на север, то есть от меня — прямо на болота.
Обходя это грандиозное сооружение по периметру, я искала вход — со стороны дороги не было его, но сохранялись следы широкого проёма, теперь наглухо заложенного бледно-красным кирпичом. Вход имелся всего один — внутри буквы «П». К двустворчатым дверям, глубоко ушедшим под каменный козырёк, вели высокие кирпичные ступени, да дорожка, выложенная всё тем же кирпичом. Всё остальное — странно сухая и полностью вытоптанная земля — это на болотах!
Но была и ещё одна странная примета, о которой расскажу позднее.
С трудом отворяя мощную створку двери (вторая была наглухо закреплена), я представила себе, как же много народу может поместиться в этот дом. Всё это меня не радовало: больше народу — больше беспокойства. Это ведь не городская школа, где отработала уроки, и пошла домой. Мне придётся здесь жить, все время рядом с воспитанниками. И каковы они будут, тоже представляла — почитала в свое время «Педагогическую поэму»!
Протиснувшись в огромный, холодный и темный холл, я поежилась — казённый дом, да и только! Эти тяжёлые дубовые панели, выложенный старой гранитной плитой пол, трёхметровые застеклённые двери — тянуло от всего этого безнадёжным, унылым прошлым. Поэтому я не удивилась, когда из одной двери вышли строем девочки в одинаковых коричневых платьях с фартуками — дань давно ушедшей школьной моде! С любопытством поглядывая в мою сторону, девочки (разных возрастов — от семи до пятнадцати, наверно) всё же сохраняли строй — прямо как в английской школе времен Диккенса!
За девочкам выбралась в холл низенькая и широкая особа — она неуклюже переваливалась на своих толстых ногах и задыхалась. Её стоило рассмотреть особо.
Лет Нине Павловне было, наверно уже за пятьдесят. С короткими и какими-то пегими волосами, с широким лицом и нездоровым румянцем, она мне поначалу показалась отвратительной старой педагогиней. Но потом я поняла, что это было совсем не так. Нина Павловна страдала гипертонией и одышкой, но характером была добра, хотя и скучна. Но в первый момент меня как будто окатили ведром холодной воды — такое впечатление произвел на меня этот мрачный казённый интерьер, и люди в нём.
— К кому мне подойти? — стеснённо спросила я эту грузную особу и добавила для ясности: — Я по распределению.
— По распределению? — чуть растерялась воспитательница, но всё же остановилась. Сопя и задыхаясь, она просмотрела мои документы. А я стояла, как бедная родственница, со своим новеньким кожаным чемоданом, в забрызганных грязью светлых высоких сапожках (готовилась к холодному времени!)
В-общем, встретили меня гораздо лучше, чем я ожидала. То ли оттого, что редко здесь появлялись новые люди, то ли потому, что тоска тут была невыносимая. Нина Павловна указала мне на приготовленную для меня комнату, девочки помогли отнести вещи. И, как я выяснила вскоре, интернат был чисто женский — никаких мальчишек! Это уже было лучше.
Учебные занятия ещё не начались — тут тоже было понятие каникул. Так что, педагоги разъехались на две недели по домам, оставив все на двух поварих и воспитателя Нину Павловну. Выяснилась ещё одна неприятная особенность этого глухого места: здесь частенько, особенно зимой, случались неполадки на линии электропередачи, и тогда весь интернат сидел без света. Хорошо ещё, что отопление тут было независимым. Подвал был полон угля — его завозили на целый год, и пожилой истопник возился с огромной стальной печью, от которой по всем помещениям расходились толстые трубы, встроенные явно позднее. Весь дом охватить этой древней системой отопления было невозможно, и воспитанники ютились на первых двух этажах. Также углём топились большие печи в кухне, потому что газа тут и в помине не было. В-общем, все давно к этому привыкли и притерпелись, и только я впала в ужас — мне предстояло провести три года в подлинном средневековье. Да, с таким похоронным настроением я заступила на свою работу. Знать бы мне, что на самом деле, все эти мелкие детали быта окажутся меньшим из зол.
Первое, что бросилось в глаза — это мощные башни по углам дома. Как выяснилось чуть позже — всего их было четыре. Фундамент их состоял из крупных серых блоков, а уже выше слагались стены из того же тёмно-красного кирпича. Глубоко утопленные в толщу стен окна закованы в толстые решётки, как в каземате. Дом имел форму буквы «П», и двор его смотрел на север, то есть от меня — прямо на болота.
Обходя это грандиозное сооружение по периметру, я искала вход — со стороны дороги не было его, но сохранялись следы широкого проёма, теперь наглухо заложенного бледно-красным кирпичом. Вход имелся всего один — внутри буквы «П». К двустворчатым дверям, глубоко ушедшим под каменный козырёк, вели высокие кирпичные ступени, да дорожка, выложенная всё тем же кирпичом. Всё остальное — странно сухая и полностью вытоптанная земля — это на болотах!
Но была и ещё одна странная примета, о которой расскажу позднее.
С трудом отворяя мощную створку двери (вторая была наглухо закреплена), я представила себе, как же много народу может поместиться в этот дом. Всё это меня не радовало: больше народу — больше беспокойства. Это ведь не городская школа, где отработала уроки, и пошла домой. Мне придётся здесь жить, все время рядом с воспитанниками. И каковы они будут, тоже представляла — почитала в свое время «Педагогическую поэму»!
Протиснувшись в огромный, холодный и темный холл, я поежилась — казённый дом, да и только! Эти тяжёлые дубовые панели, выложенный старой гранитной плитой пол, трёхметровые застеклённые двери — тянуло от всего этого безнадёжным, унылым прошлым. Поэтому я не удивилась, когда из одной двери вышли строем девочки в одинаковых коричневых платьях с фартуками — дань давно ушедшей школьной моде! С любопытством поглядывая в мою сторону, девочки (разных возрастов — от семи до пятнадцати, наверно) всё же сохраняли строй — прямо как в английской школе времен Диккенса!
За девочкам выбралась в холл низенькая и широкая особа — она неуклюже переваливалась на своих толстых ногах и задыхалась. Её стоило рассмотреть особо.
Лет Нине Павловне было, наверно уже за пятьдесят. С короткими и какими-то пегими волосами, с широким лицом и нездоровым румянцем, она мне поначалу показалась отвратительной старой педагогиней. Но потом я поняла, что это было совсем не так. Нина Павловна страдала гипертонией и одышкой, но характером была добра, хотя и скучна. Но в первый момент меня как будто окатили ведром холодной воды — такое впечатление произвел на меня этот мрачный казённый интерьер, и люди в нём.
— К кому мне подойти? — стеснённо спросила я эту грузную особу и добавила для ясности: — Я по распределению.
— По распределению? — чуть растерялась воспитательница, но всё же остановилась. Сопя и задыхаясь, она просмотрела мои документы. А я стояла, как бедная родственница, со своим новеньким кожаным чемоданом, в забрызганных грязью светлых высоких сапожках (готовилась к холодному времени!)
В-общем, встретили меня гораздо лучше, чем я ожидала. То ли оттого, что редко здесь появлялись новые люди, то ли потому, что тоска тут была невыносимая. Нина Павловна указала мне на приготовленную для меня комнату, девочки помогли отнести вещи. И, как я выяснила вскоре, интернат был чисто женский — никаких мальчишек! Это уже было лучше.
Учебные занятия ещё не начались — тут тоже было понятие каникул. Так что, педагоги разъехались на две недели по домам, оставив все на двух поварих и воспитателя Нину Павловну. Выяснилась ещё одна неприятная особенность этого глухого места: здесь частенько, особенно зимой, случались неполадки на линии электропередачи, и тогда весь интернат сидел без света. Хорошо ещё, что отопление тут было независимым. Подвал был полон угля — его завозили на целый год, и пожилой истопник возился с огромной стальной печью, от которой по всем помещениям расходились толстые трубы, встроенные явно позднее. Весь дом охватить этой древней системой отопления было невозможно, и воспитанники ютились на первых двух этажах. Также углём топились большие печи в кухне, потому что газа тут и в помине не было. В-общем, все давно к этому привыкли и притерпелись, и только я впала в ужас — мне предстояло провести три года в подлинном средневековье. Да, с таким похоронным настроением я заступила на свою работу. Знать бы мне, что на самом деле, все эти мелкие детали быта окажутся меньшим из зол.
Страница 2 из 19
