Контракты души

Гарри вошел. Тишина и полумрак встретили его, как старые знакомые, и потому он почти испугался, войдя в гостиную и обнаружив, что хозяева полностью переменили интерьер. Конечно, трудно было обвинить их в том, что они не захотели сохранить старую обстановку, напоминавшую о старой боли, но Гарри ощутил смутное разочарование, почти страх: не станет ли он сам еще одним напоминанием о прошлом, от которого хочется лишь избавиться?

Стены и мебель были обтянуты голубым шелком, переливающимся, как голубой лед; огромные зеркала айсбергами плавали в серебристом полумраке; подвески огромной люстры — радужные призмы — сверкали сосульками, которые вот-вот упадут на пол.

У самой решетки камина, в обтянутом морозной парчой кресле, сидел Люциус. Гарри подумал, что он похож на эти призмы в зеркалах — синие и белые искры, яркие настолько, что казалось, будто в самой их сердцевине, за ослепительным светом скрывается непроглядная тьма. Ни яркому огню камина, ни меховой оторочке мантии не под силу было растопить этот лед.

Люциус не поднялся Гарри навстречу.

— Зачем ты приехал? — спросил он, не утруждая себя приветствиями.

— Я должен был тебя увидеть, — сказал Гарри.

Он сам пододвинул себе кресло и уселся напротив Малфоя, не дожидаясь приглашения.

— Долго же ты собирался, — бесстрастно ответил Люциус.

Гарри с трудом глотнул воздух.

— Ты мне не рад?

Холодно:

— Не особенно.

— Я… да, я уехал тогда… я должен был, потому что не мог себе позволить думать о том…

— О чем же?

— Что ты нужен мне. Что у меня нет никого, кроме тебя.

— Ну, и что я теперь должен делать? — Люциус искривил выразительные губы. — Зарыдать от счастья: «Ах, как здорово, что я кому-то так сильно нужен» — и немедленно кинуться к тебе на шею?

— Я понимаю, как нелепо это звучит, но — да, ты должен. Потому что это — судьба.

Малфой поглядел Гарри в лицо и рассмеялся.

— Да, — сказал он, отсмеявшись, — так меня еще никто не соблазнял.

— Я не соблазняю тебя. Если бы я хотел просто переспать с тобой, то действовал бы гораздо изящнее. Поверь, даже у такого зануды, как я, есть свои приемы. Получилось бы или нет — это уже другой вопрос. Но у нас с тобой все по-другому. Попросту говоря, — Гарри попытался подобрать нужные слова, и не найдя их, повторил, — это судьба.

— Ты полагаешь, что говоришь попросту? — учтиво осведомился Люциус.

— Да, — признал Гарри, — мне трудно это объяснить. Когда говоришь о таких вещах, слова всегда уводят от правды.

Понимаешь, в начале моей жизни вокруг меня всегда были люди, они все время хотели от меня чего-то, и никто не спрашивал, чего же я хочу. Потом я долго жил один, и мне это нравилось. Одному хорошо: никто не говорит тебе, что ты должен делать.

Только со временем вокруг тебя появляется странная пустота. Ничего нового не хочется. Мир вращается вокруг тебя — но не вызывает у тебя ни малейшего интереса. В один прекрасный день видишь себя в зеркале, а твое отражение смотрит так, как будто хочет сказать: «Ну вот, сейчас опять что-нибудь потеряю». Так я и жил, как заводная игрушка: ел, спал, ходил на работу.

А потом появился ты. Когда я увидел тебя, то понял, что нужен тебе не меньше, чем ты мне нужен.

Гарри хотел добавить: «И поэтому дальше так продолжаться не может», но эти слова были слишком легковесны. Он повторял их себе каждый день — и день за днем все оставалось по-прежнему. «Сейчас или никогда», — сказал он себе, а вслух произнес:

— Поэтому я приехал, чтобы остаться.

— А если я не позволю тебе остаться? — Малфой все еще улыбался.

Гарри молчал, глядя, как холодеют глаза Люциуса.

— Я плохой человек. Значительно хуже, чем большинство других, — Люциус снова засмеялся, но это был другой, жестокий смех, лишенный даже тени веселья. — И не жалею об этом! Я совершал поступки, немыслимые с точки зрения вашей мещанской маггловской морали, и они доставляли мне удовольствие… Ну, Гарри, что ты на это скажешь? Ты в ужасе?

— Нет. Почему это я должен быть в ужасе? — Гарри пожал плечами. — Я и раньше об этом знал.

— И что же? Amor vincit omnia?

— Меня она победила, — признался Гарри. — Не то, чтобы я сопротивлялся. В отличие от тебя.

— Я не люблю тебя, — резко сказал Люциус, глядя Гарри в глаза.

— Нет, не любишь, — отозвался тот. — Ты боишься любить. Тебе нужны то богатство ощущений, та напряженность, которые любовь вносит в твою жизнь, — это же так приятно, когда тебя любят. Но, пока ты не отдаешь сам, а лишь благосклонно принимаешь, тебе кажется, что ты в безопасности. Ты никогда не отдавал, — прибавил Гарри, глядя на Люциуса почти с жалостью, — ты не знаешь, как это приятно — отдавать.

Люциус смотрел на него с любопытством — так смотрят на дрессированную зверушку, интересуясь, какому еще фокусу она обучена, и Гарри почувствовал, как тоска и разочарование наваливаются на него тяжким грузом. Ничего не вышло. Все, что он говорил, все, что делал, было напрасно.

— Лучше бы я никогда сюда не приходил, — сказал Гарри внезапно, — и больше я никогда не приду!

Люциус подошел к двери и распахнул ее.