Фандом: One Piece. Медведь старается никогда не мешать своему человеку.
25 мин, 26 сек 6270
Мир намного проще, считает белый дзойский медведь, чем это навыдумывали себе дурные люди. Кто делает хорошие дела — тот и добрый. А смуглый человек завернул его в рубаху и унёс с Тангалоды, прижимая к голой груди, когда медвежонку было два месяца, а ему — семнадцатая весна. Вот и выходит: для медведя пиратский доктор — хороший. Доктор здоров, весел и ест картошку — медведь радуется. Всё очень просто, правда?
— Тю! Доктор-то ваш, Трафальгар Ло — это статья особая. Он же как портовой кот, он дикий, к рукам толком не приручен, — мимоходом говорит однажды хмурый небритый торговец железом, прикуривая от фитиля. — Его хоть гладь, хоть корми, хоть ближе всех к угольному тендеру пусти погреться — а он отогреется, раны залижет и уйдёт. Сам по себе он, Хирург Смерти-то. Вечно будет по свету бродить…
Ибо каждому доля своя.
Ибо каждому да воздастся.
— Проповедники говорят, что мы должны благодарить господа нашего за всё, что он дал нам, — не без едкого презрения говорит смуглый доктор, скривив губы в оскаленной полуухмылке. — Выходит, если так, то я должен благодарить бога за то, что был рождён в Белом городе и должен был умереть? За то, что мою мать во время блокады застрелили солдаты? За то, что по приказу правительства мой город, заражённый свинцом, сожгли дотла? За то, что я тринадцатилетним пацаном слышал, как расстреливали дозорного, давшего мне возможность выжить, и ничего не мог сделать? А я благодарю его за то, что я родился мужчиной, потому что мужчине в Новом Свете жить легче, чем женщине. Как ты думаешь, Бепо: быть может, я умнее прочих?
Море пахнет солью и свободой. Руки молодого смуглого человека пахнут кровью, марганцовкой, солью и жизнью.
Смуглый доктор, расстегнув мятый ворот, задумчиво чешет на шее и выпирающих ключицах шершавые белые рубцы какой-то давно зажившей подкожной заразы, хитро усмехается, сдвинув шапку на макушку, словно прямо на ходу придумывает какую-то хорошую шутку, гладит его по могучей шее, треплет желтовато-белую шерсть, медленно пропуская её меж красных от загара — или, может быть, крови? — пальцев, и угощает медведя душистыми мятными леденцами, не забыв сунуть парочку себе за щеку.
— Хороший ты, Бепо. Будешь когда-нибудь моим старпомом? Или, может, тебе больше нравится навигация?
Медведь в ответ на это мотает головой и дружески пихает его мордой в живот, и человек — его человек — морщится и смеётся.
— Не дерись, башка!
А ещё доктор изредка, с большой неохотой, даёт ему свой слишком большой и тяжёлый меч на красной перевязи и с наслаждением гибко потягивается.
— Придержал бы ты, Бепо, мою шпалу. Спина совсем затекла.
Смуглый человек — доктор, хирург, и медведю это прекрасно ясно. Тот, у кого нет никакого понятия в леченье, никогда не будет колоть человека так, чтоб тот и кровью не истёк, и не умер. Смуглый человек — ведьмак, потому что тот, кто не умеет колдовать, никогда не станет делать всё это на расстоянии. А смуглый человек так делает очень часто — вот потому-то его и боятся.
Ведьмак и доктор — вдвое, втрое страшнее, чем обыкновенный колдун. Люди возмущаются, люди рассказывают разные вещи — такие, что медведь бы перепугался, если бы не был знаком с тем, кому эти вещи приписывают. Но медведь знает: смуглый доктор, который лечит людей, не может быть совсем уж пропащим. Был бы он пропащим, с ним бы не обменивалась укоризненными суровыми взглядами в доках порта острова Хоммерберген, на нейтральной Дозору и пиратству территории архипелага Ит-се-Морбёк, где они обычно чинят механизм субмарины и перепродают контрабандный груз, дико веснушчатая и остроносая долговязая девушка-механик в зелёной рабочей форме, и он бы не улыбался и не отвечал на эти взгляды короткими, будто случайными и небрежными сухими жестами, оправляя потёртую куртку и показывая, что он цел и почти невредим: мол, всё на месте. А рука перевязанная, ну так что ж? Об камень саданулся или ободрал о трос, с кем в море не случается.
И медведь — не боится.
— Знаешь, а Майкл опять расстраивалась, — с какой-то болезненной тоской доверительно говорит смуглый доктор медведю и дружески чешет его за ухом, а медведь вспоминает, как та лохматая девушка в зелёной куртке что-то не без упрёка, вовсе не трудясь утереть нехорошо блестящие глаза, говорила смуглому доктору у доков, когда они отплывали, и сердилась, и сплёвывала табак сквозь щель в зубах, и держала его за перебинтованное запястье, а тот, как-то непривычно молчаливый, слушал, глядя ей в глаза, и уши у него совсем покраснели.
— Тю! Доктор-то ваш, Трафальгар Ло — это статья особая. Он же как портовой кот, он дикий, к рукам толком не приручен, — мимоходом говорит однажды хмурый небритый торговец железом, прикуривая от фитиля. — Его хоть гладь, хоть корми, хоть ближе всех к угольному тендеру пусти погреться — а он отогреется, раны залижет и уйдёт. Сам по себе он, Хирург Смерти-то. Вечно будет по свету бродить…
Ибо каждому доля своя.
Ибо каждому да воздастся.
— Проповедники говорят, что мы должны благодарить господа нашего за всё, что он дал нам, — не без едкого презрения говорит смуглый доктор, скривив губы в оскаленной полуухмылке. — Выходит, если так, то я должен благодарить бога за то, что был рождён в Белом городе и должен был умереть? За то, что мою мать во время блокады застрелили солдаты? За то, что по приказу правительства мой город, заражённый свинцом, сожгли дотла? За то, что я тринадцатилетним пацаном слышал, как расстреливали дозорного, давшего мне возможность выжить, и ничего не мог сделать? А я благодарю его за то, что я родился мужчиной, потому что мужчине в Новом Свете жить легче, чем женщине. Как ты думаешь, Бепо: быть может, я умнее прочих?
Море пахнет солью и свободой. Руки молодого смуглого человека пахнут кровью, марганцовкой, солью и жизнью.
Смуглый доктор, расстегнув мятый ворот, задумчиво чешет на шее и выпирающих ключицах шершавые белые рубцы какой-то давно зажившей подкожной заразы, хитро усмехается, сдвинув шапку на макушку, словно прямо на ходу придумывает какую-то хорошую шутку, гладит его по могучей шее, треплет желтовато-белую шерсть, медленно пропуская её меж красных от загара — или, может быть, крови? — пальцев, и угощает медведя душистыми мятными леденцами, не забыв сунуть парочку себе за щеку.
— Хороший ты, Бепо. Будешь когда-нибудь моим старпомом? Или, может, тебе больше нравится навигация?
Медведь в ответ на это мотает головой и дружески пихает его мордой в живот, и человек — его человек — морщится и смеётся.
— Не дерись, башка!
А ещё доктор изредка, с большой неохотой, даёт ему свой слишком большой и тяжёлый меч на красной перевязи и с наслаждением гибко потягивается.
— Придержал бы ты, Бепо, мою шпалу. Спина совсем затекла.
Смуглый человек — доктор, хирург, и медведю это прекрасно ясно. Тот, у кого нет никакого понятия в леченье, никогда не будет колоть человека так, чтоб тот и кровью не истёк, и не умер. Смуглый человек — ведьмак, потому что тот, кто не умеет колдовать, никогда не станет делать всё это на расстоянии. А смуглый человек так делает очень часто — вот потому-то его и боятся.
Ведьмак и доктор — вдвое, втрое страшнее, чем обыкновенный колдун. Люди возмущаются, люди рассказывают разные вещи — такие, что медведь бы перепугался, если бы не был знаком с тем, кому эти вещи приписывают. Но медведь знает: смуглый доктор, который лечит людей, не может быть совсем уж пропащим. Был бы он пропащим, с ним бы не обменивалась укоризненными суровыми взглядами в доках порта острова Хоммерберген, на нейтральной Дозору и пиратству территории архипелага Ит-се-Морбёк, где они обычно чинят механизм субмарины и перепродают контрабандный груз, дико веснушчатая и остроносая долговязая девушка-механик в зелёной рабочей форме, и он бы не улыбался и не отвечал на эти взгляды короткими, будто случайными и небрежными сухими жестами, оправляя потёртую куртку и показывая, что он цел и почти невредим: мол, всё на месте. А рука перевязанная, ну так что ж? Об камень саданулся или ободрал о трос, с кем в море не случается.
И медведь — не боится.
— Знаешь, а Майкл опять расстраивалась, — с какой-то болезненной тоской доверительно говорит смуглый доктор медведю и дружески чешет его за ухом, а медведь вспоминает, как та лохматая девушка в зелёной куртке что-то не без упрёка, вовсе не трудясь утереть нехорошо блестящие глаза, говорила смуглому доктору у доков, когда они отплывали, и сердилась, и сплёвывала табак сквозь щель в зубах, и держала его за перебинтованное запястье, а тот, как-то непривычно молчаливый, слушал, глядя ей в глаза, и уши у него совсем покраснели.
Страница 5 из 8
