Фандом: One Piece. Медведь старается никогда не мешать своему человеку.
25 мин, 26 сек 6271
Медведь не шибко тревожится насчёт этого; в конце концов, нет ничего плохого в том, что где-то в южном хоммербергенском порту у корабельного доктора есть девушка; да и то, что она угощает медведя хрустящей кожурой от пресной сыродельной колбасы, компенсирует и её некрасивую привычку дымить самокруткой — по-мужски небрежно, с оттяжкой, — и её руки, взрезанные сизыми полосками татуировок — знаками того, что она состоит в цехе, — и её кожаный передник, пропахший машинным маслом и парными овощами. Нет ничего плохого, что рядом с ней, после долгого плавания, смуглый доктор требует у трактирщика налить ещё хорошего вина, словно хочет набраться за все недели вынужденного поста, а девушка, уставшая на работе — на полуконтрабандном Хоммербергене по старой традиции только женщина может быть главой рабочего цеха, — хмелеет быстрее, неловко мастерит себе самокрутки, тесно придвигается по лавке поближе, дружески жмёт доктору колено под столом и шепчет ему на ухо под натянутую на брови и уши шапку что-то этакое, отчего тот давится вином, возмущённо пытается откашляться, отчаянно заливается смуглой краснотой и морщится.
— Ты бы ещё проорала об этом на весь порт, право!
И то, что она дикая, своевольная и весёлая, медведю даже нравится — его молодой сероглазый капитан зачастую слишком строго блюдёт чистоту, слишком врач и слишком неулыба.
Медведю кажется, что лохматая остроносая смешливая девушка с неженским именем была у пиратского капитана всегда, и временами он даже чуточку ревнует своего человека к ней — как, например, в те дни, когда в мастерской пристроиться негде: в доме у долговязой механизаторши пахнет маслом и куревом, корабельный врач обнимает её на кухне и милуется с ней полночи, и говорит непривычно нежные слова — сбивчиво и горячо, а она то хмыкает, то разморено постанывает, то что-то шепчет в ответ. А когда команда снимается с якоря и субмарина уходит в тёмное море, медведь тычется прохладным носом в шершавую, рассеченную тонким шрамом ладонь и чует, что сквозь намертво въевшийся в кожу запах марганцовки проступает тонкий аромат едкого китового масла — да, всё верно, в здешних морях принято натираться маслом, чтоб на ветру тепло не отходило от тела, — портового вина и свежей выпечки.
— Я хоть и фруктовик, а совсем не всемогущий. — Корабельный врач горько ухмыляется. — Ведь чинить механизм не так трудно, как человека.
Медведь, лесной зверь, дитя земли и лесной прохладной тени, наблюдателен.
Он нередко видит, как к смуглому человеку обращаются «мистер Ло» и«уважаемый Ло», причём люди всякие — не только те грязные, с которыми тот то спорит, то жмёт руку, но и чистые, сытые, надменные, в белых расстёгнутых мундирах, накинутых на широкие плечи, — и ершится, слыша со стороны людей в мундирах какую-то насмешку или даже угрозу. А смуглый человек не обижается и только кивает или недовольно мотает головой и отмахивается, если ему что-то не нравится. Мало разговаривает в принципе, да и медведю о себе мало что сообщает.
— Я капитан пиратов Трафальгар Ло, — доверительно сообщил он в первую встречу, ткнув себя пальцем в грудь. Рубашка была расстёгнута, и медведь с любопытством сунулся было носом — показалось, что разглядел какие-то диковинные тёмные линии на коже. Человек недовольно цыкнул сквозь зубы и крепко хлопнул его по морде. — И всё!
В понимание медведя это совсем не сразу вошло: капитаны — они ведь здоровые, горластые, на размах сильные, в плечах себя шире. Иначе мужиками не управишь. А смуглый человек с острым языком и длинным мечом на кожаной перевязи за спиной — он вовсе не такой. Не кричит никогда, тихо говорит. Да и худоват даже по людским меркам. Одни жилы. Вроде как и не пират, и не моряк по складу, такие чаще горожанами бывают.
Доктор, как есть доктор.
Чёртов врач.
Пиратствующий доктор, жилистый, закалённый морскими ветрами полунаёмник-полуконтрабандист, который иногда — за отсутствием приемлемого высокоградусного алкоголя, — не морщась, пьёт ничем не разведённый медицинский спирт. Доктор, который иногда позволяет себе лишку — он шутит, что раз в полгода даже хирургу позволено сходить в разврат и вернуться не скоро — и в праздничные дни, накрепко опьянев после вермута, перемешанного с чем-нибудь ещё покрепче, порывается обнимать всех и каждого и ходит по палубе нездоровыми алогичными зигзагами, натыкаясь на всё подряд и навлекая на себя громогласную ругань Бэру Криля — бывший дозорный уже давным-давно разменял четвёртый десяток и считает себя вправе иной раз строго поучать или упрекать капитана, годящегося ему в сильно младшие братья, — и фальшиво, на всю силу упругих лёгких поёт хриплым грудным голосом, не дотягивая до высоких нот:
— А кра-а-сотка моя… субмари-и-ина… от до-зорны-ых не убере-е-егла-а… А мо-олодость моя ты укра-а-аден… на… Ша-а-атти! Пень ты бесчувственный… помоги капитану… дойти… ему ещё старпома оперировать надо, если что…
— Ты бы ещё проорала об этом на весь порт, право!
И то, что она дикая, своевольная и весёлая, медведю даже нравится — его молодой сероглазый капитан зачастую слишком строго блюдёт чистоту, слишком врач и слишком неулыба.
Медведю кажется, что лохматая остроносая смешливая девушка с неженским именем была у пиратского капитана всегда, и временами он даже чуточку ревнует своего человека к ней — как, например, в те дни, когда в мастерской пристроиться негде: в доме у долговязой механизаторши пахнет маслом и куревом, корабельный врач обнимает её на кухне и милуется с ней полночи, и говорит непривычно нежные слова — сбивчиво и горячо, а она то хмыкает, то разморено постанывает, то что-то шепчет в ответ. А когда команда снимается с якоря и субмарина уходит в тёмное море, медведь тычется прохладным носом в шершавую, рассеченную тонким шрамом ладонь и чует, что сквозь намертво въевшийся в кожу запах марганцовки проступает тонкий аромат едкого китового масла — да, всё верно, в здешних морях принято натираться маслом, чтоб на ветру тепло не отходило от тела, — портового вина и свежей выпечки.
— Я хоть и фруктовик, а совсем не всемогущий. — Корабельный врач горько ухмыляется. — Ведь чинить механизм не так трудно, как человека.
Медведь, лесной зверь, дитя земли и лесной прохладной тени, наблюдателен.
Он нередко видит, как к смуглому человеку обращаются «мистер Ло» и«уважаемый Ло», причём люди всякие — не только те грязные, с которыми тот то спорит, то жмёт руку, но и чистые, сытые, надменные, в белых расстёгнутых мундирах, накинутых на широкие плечи, — и ершится, слыша со стороны людей в мундирах какую-то насмешку или даже угрозу. А смуглый человек не обижается и только кивает или недовольно мотает головой и отмахивается, если ему что-то не нравится. Мало разговаривает в принципе, да и медведю о себе мало что сообщает.
— Я капитан пиратов Трафальгар Ло, — доверительно сообщил он в первую встречу, ткнув себя пальцем в грудь. Рубашка была расстёгнута, и медведь с любопытством сунулся было носом — показалось, что разглядел какие-то диковинные тёмные линии на коже. Человек недовольно цыкнул сквозь зубы и крепко хлопнул его по морде. — И всё!
В понимание медведя это совсем не сразу вошло: капитаны — они ведь здоровые, горластые, на размах сильные, в плечах себя шире. Иначе мужиками не управишь. А смуглый человек с острым языком и длинным мечом на кожаной перевязи за спиной — он вовсе не такой. Не кричит никогда, тихо говорит. Да и худоват даже по людским меркам. Одни жилы. Вроде как и не пират, и не моряк по складу, такие чаще горожанами бывают.
Доктор, как есть доктор.
Чёртов врач.
Пиратствующий доктор, жилистый, закалённый морскими ветрами полунаёмник-полуконтрабандист, который иногда — за отсутствием приемлемого высокоградусного алкоголя, — не морщась, пьёт ничем не разведённый медицинский спирт. Доктор, который иногда позволяет себе лишку — он шутит, что раз в полгода даже хирургу позволено сходить в разврат и вернуться не скоро — и в праздничные дни, накрепко опьянев после вермута, перемешанного с чем-нибудь ещё покрепче, порывается обнимать всех и каждого и ходит по палубе нездоровыми алогичными зигзагами, натыкаясь на всё подряд и навлекая на себя громогласную ругань Бэру Криля — бывший дозорный уже давным-давно разменял четвёртый десяток и считает себя вправе иной раз строго поучать или упрекать капитана, годящегося ему в сильно младшие братья, — и фальшиво, на всю силу упругих лёгких поёт хриплым грудным голосом, не дотягивая до высоких нот:
— А кра-а-сотка моя… субмари-и-ина… от до-зорны-ых не убере-е-егла-а… А мо-олодость моя ты укра-а-аден… на… Ша-а-атти! Пень ты бесчувственный… помоги капитану… дойти… ему ещё старпома оперировать надо, если что…
Страница 6 из 8
