Максим Сергеич прикрыл за собой дверь и потянулся, вдыхая свежий после ночного дождя воздух. Был он средних лет, в плечах узок, а росту, хоть и высокого, но в силу некоторой сутулости, незаметного.
24 мин, 54 сек 4078
— Клавдия Яковлевна… — замялся Фирсов, поневоле пораженный преображением пациентки. — Тут… и уметь не надо. Вот, — обернул он к ней журнал чистой страницей, и принялся искать по ящикам стола чернильницу. Плесневелая головка сыра, засушенный хлеб, еще какая-то еда — чего только не натащил к себе обезумевший Павел Петрович… — Далеко же запрятал… Вот, чернила вам и перо. Нарисуйте, как можете, дом свой.
— Дом? — женщина подозрительно посмотрела на врача, но перо взяла.
— Если позволите, — кивнул Максим Сергеич.
Пациентка дрожащей рукой окунула стержень в чернила и начала выводить тонкие линии. Большой квадрат… Треугольник крыши сверху… и два окна…
— Достаточно, Клавдия Яковлевна. Видите, как хорошо у вас выходит. А говорите — не обученная. Клавдия Яковлевна, а покажите мне на рисунке, где вы сами в доме?
— Т-ут, — неуверенно растягивая звуки, ткнула она в большой квадрат.
— Хорошо. А дочь ваша?
— И она тут.
— Муж ваш?
— Н… Нету его. Повозкой задавило. Нету его дома… — завертела головой женщина.
— А скажите, Клавдия Яковлевна… Ишка в доме после появился? После того как мужа задавило?
— После… — женщина слегка отпрянула от листка, будто этот Ишка и в самом деле там был.
— Клавдия Яковлевна… А когда Ишка в доме, где вы?
— Здесь… — прозвучал скорее вопрос, нежели утверждение, но палец снова был направлен на большой квадрат.
— А Ишка?
— И он здесь…
— А чем каждый из вас занимается?
Женщина резко покраснела:
— Лю… Любим друг… Друга…
— Любите… — Максим Сергеич казался разочарованным. — А дочь ваша — где в это время?
— В… Подвале…
— В подвале? Почему?
— Плохой Ишка! Нельзя, чтобы ее видел! Нельзя… — заметались по сторонам глаза женщины.
— Он… Ее тоже… Любит?
— Н… — женщина часто-часто задышала. — Нельзя… Плохой Ишка!
— Почему плохой? Он бьет ее? Бьет и любит?
— Да! Нельзя, чтобы видел! Маленькая моя… Нельзя… прячься девочка моя… — пациентка задышала хрипло и стала качаться из стороны в сторону.
Максим Сергеич, в смятении, провел рукой по волосам. «Неужто, насильник… Но… Тогда все понятно становится… Вот, откуда травма психическая пошла! Вот, откуда все началось. Личность Ишки она с любовника матери взяла, да только показывать боится, потому как настоящий Ишка ей до сих пор страх внушает»…
— Клавдия Яковлевна… Вы как-то заперли дочь в подвале, да там и оставили на несколько дней, боялись за нее потому что… Так? — дождался он слабого кивка. — И думали, что умерла она там? Думали?
— Убила ее… Своими руками и убила… Марфушку мою… Не осквернил он ее чтобы больше!
— Не убили, Клавдия Яковлевна! Ваша дочь выжила. Слышите? Тут, она. Передо мной. Видите? Жива дочка ваша.
— Нет, нет! Убила ее! Убила!
— Жива, она. Марфа Петровна, скажите матушке. Объясните, что живы вы.
Лицо пациентки неуловимо начало меняться, будто заходили под кожей кости.
— Марфа Петровна, это вы?
— Я… — чуть сипло прозвучал в ответ ее голос.
— Марфа Петровна… Еще немного… Самое важное… Как Ишка выглядел? Из городских он? — подался вперед Фирсов.
— Угли… Угли… — завертела она головой. — Угли…
— Он жег вас? Кожу прижигал?
— Угли! Угли! — движения головой становились все яростней и быстрее.
— Марфа Петровна, нету их. Углей нету. Все в порядке!
— УГЛИ! — завизжала она во весь голос и резко остановилась. На Максима Сергеича с невероятной злобой и ненавистью смотрело лицо Ишки.
— Я полагаю… — вдруг, пациентка бросилась вперед и вонзила перо в руку врача. — Ааааа! — закричал тот и попытался отскочить… но женщина один прыжком преодолела стол и повалила его на пол:
— На мое позарился! — прорычала она, брызжа слюной. — Мое! — И стала бить его по лицу, раздирая ногтями кожу.
— Постой… Нет… — врач попытался защищаться, но у тощей с виду пациентки сил оказалось гораздо больше, словно он и в самом деле дрался с мужчиной.
— Моя она! — Максим Сергеич уже перестал чувствовать руки от ударов и только прятал, как мог, лицо.
— М… Марфа Петровна… Марфочка… — неожиданно мягко, сквозь боль, произнес он. — Мне можно сказать… Можно поплакать. Ругать я не буду…
— Не смей! Не отдам!
По разодранной щеке Фирсова потекла, заливаясь в нос, в рот его собственная кровь.
— Марфочка… Поплачь… Все уже…
— Убью! — врача едва не вырвало от сильнейшего тычка коленом в живот.
— Поплачь девочка… Можно уже… — чуть не теряя сознание, прошептал Максим Сергеич. Удары начали ослабевать. — Можно уже… Я не обижу… Все хорошо будет…
Фирсов медленно разнял руки — никто больше его не бил. Никифор, в суматохе вошедший совсем незаметно, обхватил пациентку и волок по полу от врача. Марфа Петровна не вырывалась — только всхлипывала тихонько, сотрясаясь от той страшной дрожи, какая бывает лишь в минуты сильнейших нервных потрясений.
— Живы? Ваше благородие?
— Жив… — с трудом поднялся Максим Сергеич.
— Связать ее?
— Не надо, отпусти. Видишь, прошел уже приступ.
Все хорошо… — подошел он и начал гладить Марфу Петровну по голове. — Ишки нет больше. Тут никто тебя не обидит.
— Н-нет… — завертела головой женщина.
— Что такое?
— Тут он… нигде не спрятаться…
— Дом? — женщина подозрительно посмотрела на врача, но перо взяла.
— Если позволите, — кивнул Максим Сергеич.
Пациентка дрожащей рукой окунула стержень в чернила и начала выводить тонкие линии. Большой квадрат… Треугольник крыши сверху… и два окна…
— Достаточно, Клавдия Яковлевна. Видите, как хорошо у вас выходит. А говорите — не обученная. Клавдия Яковлевна, а покажите мне на рисунке, где вы сами в доме?
— Т-ут, — неуверенно растягивая звуки, ткнула она в большой квадрат.
— Хорошо. А дочь ваша?
— И она тут.
— Муж ваш?
— Н… Нету его. Повозкой задавило. Нету его дома… — завертела головой женщина.
— А скажите, Клавдия Яковлевна… Ишка в доме после появился? После того как мужа задавило?
— После… — женщина слегка отпрянула от листка, будто этот Ишка и в самом деле там был.
— Клавдия Яковлевна… А когда Ишка в доме, где вы?
— Здесь… — прозвучал скорее вопрос, нежели утверждение, но палец снова был направлен на большой квадрат.
— А Ишка?
— И он здесь…
— А чем каждый из вас занимается?
Женщина резко покраснела:
— Лю… Любим друг… Друга…
— Любите… — Максим Сергеич казался разочарованным. — А дочь ваша — где в это время?
— В… Подвале…
— В подвале? Почему?
— Плохой Ишка! Нельзя, чтобы ее видел! Нельзя… — заметались по сторонам глаза женщины.
— Он… Ее тоже… Любит?
— Н… — женщина часто-часто задышала. — Нельзя… Плохой Ишка!
— Почему плохой? Он бьет ее? Бьет и любит?
— Да! Нельзя, чтобы видел! Маленькая моя… Нельзя… прячься девочка моя… — пациентка задышала хрипло и стала качаться из стороны в сторону.
Максим Сергеич, в смятении, провел рукой по волосам. «Неужто, насильник… Но… Тогда все понятно становится… Вот, откуда травма психическая пошла! Вот, откуда все началось. Личность Ишки она с любовника матери взяла, да только показывать боится, потому как настоящий Ишка ей до сих пор страх внушает»…
— Клавдия Яковлевна… Вы как-то заперли дочь в подвале, да там и оставили на несколько дней, боялись за нее потому что… Так? — дождался он слабого кивка. — И думали, что умерла она там? Думали?
— Убила ее… Своими руками и убила… Марфушку мою… Не осквернил он ее чтобы больше!
— Не убили, Клавдия Яковлевна! Ваша дочь выжила. Слышите? Тут, она. Передо мной. Видите? Жива дочка ваша.
— Нет, нет! Убила ее! Убила!
— Жива, она. Марфа Петровна, скажите матушке. Объясните, что живы вы.
Лицо пациентки неуловимо начало меняться, будто заходили под кожей кости.
— Марфа Петровна, это вы?
— Я… — чуть сипло прозвучал в ответ ее голос.
— Марфа Петровна… Еще немного… Самое важное… Как Ишка выглядел? Из городских он? — подался вперед Фирсов.
— Угли… Угли… — завертела она головой. — Угли…
— Он жег вас? Кожу прижигал?
— Угли! Угли! — движения головой становились все яростней и быстрее.
— Марфа Петровна, нету их. Углей нету. Все в порядке!
— УГЛИ! — завизжала она во весь голос и резко остановилась. На Максима Сергеича с невероятной злобой и ненавистью смотрело лицо Ишки.
— Я полагаю… — вдруг, пациентка бросилась вперед и вонзила перо в руку врача. — Ааааа! — закричал тот и попытался отскочить… но женщина один прыжком преодолела стол и повалила его на пол:
— На мое позарился! — прорычала она, брызжа слюной. — Мое! — И стала бить его по лицу, раздирая ногтями кожу.
— Постой… Нет… — врач попытался защищаться, но у тощей с виду пациентки сил оказалось гораздо больше, словно он и в самом деле дрался с мужчиной.
— Моя она! — Максим Сергеич уже перестал чувствовать руки от ударов и только прятал, как мог, лицо.
— М… Марфа Петровна… Марфочка… — неожиданно мягко, сквозь боль, произнес он. — Мне можно сказать… Можно поплакать. Ругать я не буду…
— Не смей! Не отдам!
По разодранной щеке Фирсова потекла, заливаясь в нос, в рот его собственная кровь.
— Марфочка… Поплачь… Все уже…
— Убью! — врача едва не вырвало от сильнейшего тычка коленом в живот.
— Поплачь девочка… Можно уже… — чуть не теряя сознание, прошептал Максим Сергеич. Удары начали ослабевать. — Можно уже… Я не обижу… Все хорошо будет…
Фирсов медленно разнял руки — никто больше его не бил. Никифор, в суматохе вошедший совсем незаметно, обхватил пациентку и волок по полу от врача. Марфа Петровна не вырывалась — только всхлипывала тихонько, сотрясаясь от той страшной дрожи, какая бывает лишь в минуты сильнейших нервных потрясений.
— Живы? Ваше благородие?
— Жив… — с трудом поднялся Максим Сергеич.
— Связать ее?
— Не надо, отпусти. Видишь, прошел уже приступ.
Все хорошо… — подошел он и начал гладить Марфу Петровну по голове. — Ишки нет больше. Тут никто тебя не обидит.
— Н-нет… — завертела головой женщина.
— Что такое?
— Тут он… нигде не спрятаться…
Страница 5 из 7
