Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
125 мин, 52 сек 10074
— Волос длинный, а жизнь короткая, — вздохнул Данилов. — Может, приснилось тебе?
— Сны, бывает, сбываются, — сказал Сережечка. — А если и не сбываются, то все равно с толку собьют.
— Сон — это короткое замыкание между живыми и мертвыми, — добавил Данилов. — Глюк же есть нечто совсем другое. Явление нежелательное, но поправимое.
— Чем же теперь поправить его? И что это за баба все-таки? — спросил Павел.
— Эта баба в свое время пострадала от них, — сообщил Данилов. — Надругались над ней эти молодцы и из котельной выбросили. Она и замерзла. Потому что была голая.
— И милиционер? Надругивался?
— Нет. Только ругался и всё. Этот мент… как его, черт…
— Участковый… — подсказал Сережечка.
— Вот-вот… Проявил участие: ее подобрал и к себе в участок повез. Только она, в машине его отогревшись, тут же описалась. Сделала лужицу, контуром близкую к Каспию. А он только коврики новые постелил. К тому же побили его в Дербенте три года назад. Ну, он ее опять из машины и выбросил. На соседнем участке. В разгар полноценной русской зимы.
— Когда это было?
— Да уж года три тому. На рождество.
— Не похоже на них, — сказал Павел. — Не могли они женщину — на мороз.
— Ну, похоже — не похоже… Вот Сережечка — святой да и только. Но минутами и на него находит.
— Такая вот рождественская история… — вздохнул Сережечка.
— Избили и изнасиловали заодно.
— А она ведь с наилучшими намерениями к ним. Насурьмила брови, наложила круги румян…
— Не женщина, а тайна Господня.
— Кофту надела новую…
— Встречают-то по одежке, а уж провожают — без.
— Хотела скрасить им вечер своим женским присутствием. Одарить собой это общество. Сделать собой событие. Чтоб это событие, случившись, стало судьбоносным для них.
— Оно и стало, только совсем уж не с той стороны.
— Дело-то ведь было под самое рождество.
— Такая вот рождественская история, — теперь вздохнул этой фразой Данилов.
— Она к тому времени уже была сирота. Никто не научил ее избегать романтически настроенных пьяных мужчин.
— Хотя любой девушке в ее возрасте ясно: береги честь спереди.
— Ей бы, конечно, удвоить девичью бдительность, а она — наложив на лицо глянец, накрасившись для красы, в глазах — соблазн…
— Да жениха выискивала, — перебил артиста с досадой Данилов. — Им ведь вынь и положь положительного мужика. А положительные у нас где? В кочегарках сосредоточены.
— Известно, женщины. Им бы всего побольше и почаще.
— Вот они и вынюхивают там женихов, присматриваясь к привлекательным. Отдыхая от бездуховности.
— Конечно, встреть она этих негодяев в другой обстановке, то разобралась бы, кто есть кто.
— Но в другой обстановке эти негодяи не водятся.
— Елизарый ей наиболее симпатичен был… Красиво ухаживал, убаюкивал байками. Она и раньше отдавалась ему — доверчиво и простодушно. Ты хочешь что-то сказать, брат?
— Я плакать хочу.
— Елизарый же был склонен к насилию. Я вам цитировал про фашизм.
— Подоспела она как раз к тому времени, когда кавалеры выпивают и выбирают дам.
— Ну и выпила с ними для храбрости.
— Юрка, тот первый к ней воспылал. Пытался обманом ее обнять. Давал знать о своей страсти специальными сексуальными символами.
— Она же сделала вид, что не понимает его. И только смотрит большими-большими глазами.
— Эти любители чужого и запретного настырны весьма.
— А когда Елизарый провожал ее в душевую кабинку, чтобы самому там остаться с ней, Юрка и к нему обращался с жестами: мол, помочь?
— А Елизарый за ее спиной ответным жестом ему: мол, все в порядке, не рыпайся. Женщина, мол, некрупная, справлюсь сам.
— И пока Вовка, Елизарову службу неся, подкидывал в топку и ворочал в ней кочергой…
— Кочерга есть искусственный символ похоти, изогнутый на конце. В пекле шуруют ей.
— … за стеной в зуде телесном разворачивался внеслужебный сюжет. В тесной душевой кабинке, словно дешевая тайская девушка …
— Нет, в раздевалке лавка была.
— Вступала она с ним в плотские игры, отдавалась его лобзаньям, а Елизарый своей распаленной плотью попирал ее плоть.
— Как же звали ее?
— Аллочка. И не успел, выходя, Елизарый закрыть за собой дверь, как в тесную душевую кабинку…
— Говорю: там была скамейка…
— Как к ней на эту скамейку Юрка проник.
— Юрки — они юркие…
— И уж что только с ней сей изощренный деятель не вытворял, куда только уд свой не закидывал, доходя до последней степени озорства.
— Пока Вовка…
— Вовка не был насильником в глубине души, и стал добиваться от нее внутреннего согласия, а не так просто — мол, на и всё. Ну и добиваясь, конечно, избил.
— Вовки — они ловкие…
— Поимели ее эти поимщики и выгнали вон.
— Милую, голую — на мороз.
— Хоть и просила их: пожалейте, пожалуйста.
— В дверь стуча, крича не по-девичьи.
— А потом исчезла она.
— Исчезла? — Павел слушал внимательно, в то же время пытаясь дрожь в колене унять.
— Не вполне, тело нашли. Но души в этом теле не было. Совсем отошла душа. И открылся ее слезами Сезам.
— В этой кочегарке дело было? — вновь спросил Павел.
— В этой, в этой… — сказал Сережечка.
— Сны, бывает, сбываются, — сказал Сережечка. — А если и не сбываются, то все равно с толку собьют.
— Сон — это короткое замыкание между живыми и мертвыми, — добавил Данилов. — Глюк же есть нечто совсем другое. Явление нежелательное, но поправимое.
— Чем же теперь поправить его? И что это за баба все-таки? — спросил Павел.
— Эта баба в свое время пострадала от них, — сообщил Данилов. — Надругались над ней эти молодцы и из котельной выбросили. Она и замерзла. Потому что была голая.
— И милиционер? Надругивался?
— Нет. Только ругался и всё. Этот мент… как его, черт…
— Участковый… — подсказал Сережечка.
— Вот-вот… Проявил участие: ее подобрал и к себе в участок повез. Только она, в машине его отогревшись, тут же описалась. Сделала лужицу, контуром близкую к Каспию. А он только коврики новые постелил. К тому же побили его в Дербенте три года назад. Ну, он ее опять из машины и выбросил. На соседнем участке. В разгар полноценной русской зимы.
— Когда это было?
— Да уж года три тому. На рождество.
— Не похоже на них, — сказал Павел. — Не могли они женщину — на мороз.
— Ну, похоже — не похоже… Вот Сережечка — святой да и только. Но минутами и на него находит.
— Такая вот рождественская история… — вздохнул Сережечка.
— Избили и изнасиловали заодно.
— А она ведь с наилучшими намерениями к ним. Насурьмила брови, наложила круги румян…
— Не женщина, а тайна Господня.
— Кофту надела новую…
— Встречают-то по одежке, а уж провожают — без.
— Хотела скрасить им вечер своим женским присутствием. Одарить собой это общество. Сделать собой событие. Чтоб это событие, случившись, стало судьбоносным для них.
— Оно и стало, только совсем уж не с той стороны.
— Дело-то ведь было под самое рождество.
— Такая вот рождественская история, — теперь вздохнул этой фразой Данилов.
— Она к тому времени уже была сирота. Никто не научил ее избегать романтически настроенных пьяных мужчин.
— Хотя любой девушке в ее возрасте ясно: береги честь спереди.
— Ей бы, конечно, удвоить девичью бдительность, а она — наложив на лицо глянец, накрасившись для красы, в глазах — соблазн…
— Да жениха выискивала, — перебил артиста с досадой Данилов. — Им ведь вынь и положь положительного мужика. А положительные у нас где? В кочегарках сосредоточены.
— Известно, женщины. Им бы всего побольше и почаще.
— Вот они и вынюхивают там женихов, присматриваясь к привлекательным. Отдыхая от бездуховности.
— Конечно, встреть она этих негодяев в другой обстановке, то разобралась бы, кто есть кто.
— Но в другой обстановке эти негодяи не водятся.
— Елизарый ей наиболее симпатичен был… Красиво ухаживал, убаюкивал байками. Она и раньше отдавалась ему — доверчиво и простодушно. Ты хочешь что-то сказать, брат?
— Я плакать хочу.
— Елизарый же был склонен к насилию. Я вам цитировал про фашизм.
— Подоспела она как раз к тому времени, когда кавалеры выпивают и выбирают дам.
— Ну и выпила с ними для храбрости.
— Юрка, тот первый к ней воспылал. Пытался обманом ее обнять. Давал знать о своей страсти специальными сексуальными символами.
— Она же сделала вид, что не понимает его. И только смотрит большими-большими глазами.
— Эти любители чужого и запретного настырны весьма.
— А когда Елизарый провожал ее в душевую кабинку, чтобы самому там остаться с ней, Юрка и к нему обращался с жестами: мол, помочь?
— А Елизарый за ее спиной ответным жестом ему: мол, все в порядке, не рыпайся. Женщина, мол, некрупная, справлюсь сам.
— И пока Вовка, Елизарову службу неся, подкидывал в топку и ворочал в ней кочергой…
— Кочерга есть искусственный символ похоти, изогнутый на конце. В пекле шуруют ей.
— … за стеной в зуде телесном разворачивался внеслужебный сюжет. В тесной душевой кабинке, словно дешевая тайская девушка …
— Нет, в раздевалке лавка была.
— Вступала она с ним в плотские игры, отдавалась его лобзаньям, а Елизарый своей распаленной плотью попирал ее плоть.
— Как же звали ее?
— Аллочка. И не успел, выходя, Елизарый закрыть за собой дверь, как в тесную душевую кабинку…
— Говорю: там была скамейка…
— Как к ней на эту скамейку Юрка проник.
— Юрки — они юркие…
— И уж что только с ней сей изощренный деятель не вытворял, куда только уд свой не закидывал, доходя до последней степени озорства.
— Пока Вовка…
— Вовка не был насильником в глубине души, и стал добиваться от нее внутреннего согласия, а не так просто — мол, на и всё. Ну и добиваясь, конечно, избил.
— Вовки — они ловкие…
— Поимели ее эти поимщики и выгнали вон.
— Милую, голую — на мороз.
— Хоть и просила их: пожалейте, пожалуйста.
— В дверь стуча, крича не по-девичьи.
— А потом исчезла она.
— Исчезла? — Павел слушал внимательно, в то же время пытаясь дрожь в колене унять.
— Не вполне, тело нашли. Но души в этом теле не было. Совсем отошла душа. И открылся ее слезами Сезам.
— В этой кочегарке дело было? — вновь спросил Павел.
— В этой, в этой… — сказал Сережечка.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 16 из 35
