Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
125 мин, 52 сек 9839
Разумеется, не это лишило дара речи Борисова. Связь у нас до сих пор оставляет желать лучшего. И ничего сверхъестественного в сопении и потрескивании не было. Но голос не давался ему. Павел вдруг стал нем. Не мог извлечь даже мычания. Не исключено, что и с абонентом на том конце провода творилось тоже самое. Так, обоюдно сопя, они занимали линию почти минуту. У Павла даже мелькнула дикая мысль, что сопящий абонент на дальнем конце провода — это сам Борисов и есть. Павел в смущении положил трубку. Оглядел стол. Обе бутылки из-под коктейля были пусты, несколько банок с закуской вскрыты, одна — опрокинута и пуста.
За стенами котельной несколько успокоилось, однако раздавались еще отдельный вкрики.
Телевизора нет. Обломки табурета на полу у стены. Он присел на оставшийся, но тут же вскочил: звонок взвизгнул, словно, свинья которой хвост накрутили.
Хвост… Ремень валялся у лавки. Он его поднял, положил на стол.
— Да? — осторожно сказал Павел в трубку. Заклятье снято. Возобновилась речь. Язык — он пошевелил им — бодро ворочался. — Да! — сказал Павел более радостно.
— Ты там чо… б… дь… нас расхолаживать… уснул б… дь… — Голос был сиплый, часто срывался, переходил в невнятный неразборчивый хрип. Но кое-что разобрать было возможно. Отчетливо проступала враждебность.
— Да! Да! Это котельная! — обрадовано закричал Павел. — Кто? Я? Полностью с вами согласен! Сейчас поддадим!
— Ну, ты давай… — сказал жилец более миролюбиво. Очевидно, подобной реакции со стороны кочегара он не ожидал и несколько растерялся. Готовность Павла исправить положение, вместо того, чтоб послать, ошеломила его. — Ну… А то сам понимаешь… Бить тебя придем… Соберемся все недовольные…
— Приходите, конечно, — сказал Павел, радуясь живому общению. Перспектива избиения от себе подобных его даже устраивала. — А насчет температуры не беспокойтесь. Сейчас нагнетем.
За спиной возникло сопенье. То же, что в трубке, и даже с потрескиваниями. Он развернулся всем телом — нет опять никого. Раздался стук — и опять за спиной. Оглянулся — бутылка упала. Наверно стол покачнул. Он не дал ей скатиться на пол, боясь, что разбившись, она что-нибудь подожжет, в бутылках еще оставалось по несколько капель. Он снял со стола обе и сунул под лавку.
За всей этой мистической суетой и сумятицей он совершенно забыл об ужине. Впрочем, его арматурщики съели. Он к нему даже притронуться не успел. Но голод давал себя знать. Верно, все калории вышли с холодным потом. Извиваясь и приплясывая от нетерпения, что отдаленно напоминало танец голодного живота, он придвинул к себе банку с консервированными языками, чертыхнувшись на очередной телефонный звонок.
Одной рукой он взял трубку, а другой почти механически вынул из банки язык, сунул в рот. Язык оказался скользкий и едва ль не живой. Ибо сам проскользнул ему в горло и далее — в пищевод. Не пришлось даже глотать его внутрь себя.
Занятый этими ощущениями, он не сразу сообразил, что ругань в его адрес у левого уха принадлежит мастеру.
— Да-да, — сказал Павел.
— Согласен значит? — смягчился мастер. — Ну вот. А то жалуются на тебя. Температура, то, сё. А у некоторых дураков — дети. Холодно им ползать по полу.
— Детям спать уж пора, — сказал Павел.
— Пора, — согласился мастер. — Но некоторые еще ползают. И мне спать не дают. Ты там часом не пьян? Ну-ка дыхни.
— Что, в трубку?
— А куда же еще?
— Ну…
— А ты дыхни…
Павел дыхнул. Мастер на том конце провода замер, словно принюхивался. В трубке уже не поскрипывало, но посторонние звуки присутствовали, словно работала восточная радиостанция. Дикторша лепетала что-то неведомое на незнакомом неземном языке, не по-нашему, по-кассиопейски, или на наречии мумми-троллей, быть может. Речь ее напоминала повизгиванье. Бренчала струна.
— Ты вот что. Сходи сними показания. И доложи. Я подожду, — велел мастер.
Температура была несколько ниже заявленной, давление же было в норме. Самописец продолжал пописывать, извилистое слово, что вышло из-под его пера, теперь напоминало «ханум».
— Добавь градусов, — распорядился мастер, когда Павел вернулся и доложил. — А очки те же держи. И не дай бог, опять меня тревожить начнут жильцы. Будь здоров.
— Яволь.
И только повесив трубку, Павел сообразил, что забыл пожаловаться на напарника. Который так и не объявился, кинув его на волю непонятных существ. Доложить же о существах он побоялся. Вышел к котлам.
За стенами котельной несколько успокоилось, однако раздавались еще отдельный вкрики.
Телевизора нет. Обломки табурета на полу у стены. Он присел на оставшийся, но тут же вскочил: звонок взвизгнул, словно, свинья которой хвост накрутили.
Хвост… Ремень валялся у лавки. Он его поднял, положил на стол.
— Да? — осторожно сказал Павел в трубку. Заклятье снято. Возобновилась речь. Язык — он пошевелил им — бодро ворочался. — Да! — сказал Павел более радостно.
— Ты там чо… б… дь… нас расхолаживать… уснул б… дь… — Голос был сиплый, часто срывался, переходил в невнятный неразборчивый хрип. Но кое-что разобрать было возможно. Отчетливо проступала враждебность.
— Да! Да! Это котельная! — обрадовано закричал Павел. — Кто? Я? Полностью с вами согласен! Сейчас поддадим!
— Ну, ты давай… — сказал жилец более миролюбиво. Очевидно, подобной реакции со стороны кочегара он не ожидал и несколько растерялся. Готовность Павла исправить положение, вместо того, чтоб послать, ошеломила его. — Ну… А то сам понимаешь… Бить тебя придем… Соберемся все недовольные…
— Приходите, конечно, — сказал Павел, радуясь живому общению. Перспектива избиения от себе подобных его даже устраивала. — А насчет температуры не беспокойтесь. Сейчас нагнетем.
За спиной возникло сопенье. То же, что в трубке, и даже с потрескиваниями. Он развернулся всем телом — нет опять никого. Раздался стук — и опять за спиной. Оглянулся — бутылка упала. Наверно стол покачнул. Он не дал ей скатиться на пол, боясь, что разбившись, она что-нибудь подожжет, в бутылках еще оставалось по несколько капель. Он снял со стола обе и сунул под лавку.
За всей этой мистической суетой и сумятицей он совершенно забыл об ужине. Впрочем, его арматурщики съели. Он к нему даже притронуться не успел. Но голод давал себя знать. Верно, все калории вышли с холодным потом. Извиваясь и приплясывая от нетерпения, что отдаленно напоминало танец голодного живота, он придвинул к себе банку с консервированными языками, чертыхнувшись на очередной телефонный звонок.
Одной рукой он взял трубку, а другой почти механически вынул из банки язык, сунул в рот. Язык оказался скользкий и едва ль не живой. Ибо сам проскользнул ему в горло и далее — в пищевод. Не пришлось даже глотать его внутрь себя.
Занятый этими ощущениями, он не сразу сообразил, что ругань в его адрес у левого уха принадлежит мастеру.
— Да-да, — сказал Павел.
— Согласен значит? — смягчился мастер. — Ну вот. А то жалуются на тебя. Температура, то, сё. А у некоторых дураков — дети. Холодно им ползать по полу.
— Детям спать уж пора, — сказал Павел.
— Пора, — согласился мастер. — Но некоторые еще ползают. И мне спать не дают. Ты там часом не пьян? Ну-ка дыхни.
— Что, в трубку?
— А куда же еще?
— Ну…
— А ты дыхни…
Павел дыхнул. Мастер на том конце провода замер, словно принюхивался. В трубке уже не поскрипывало, но посторонние звуки присутствовали, словно работала восточная радиостанция. Дикторша лепетала что-то неведомое на незнакомом неземном языке, не по-нашему, по-кассиопейски, или на наречии мумми-троллей, быть может. Речь ее напоминала повизгиванье. Бренчала струна.
— Ты вот что. Сходи сними показания. И доложи. Я подожду, — велел мастер.
Температура была несколько ниже заявленной, давление же было в норме. Самописец продолжал пописывать, извилистое слово, что вышло из-под его пера, теперь напоминало «ханум».
— Добавь градусов, — распорядился мастер, когда Павел вернулся и доложил. — А очки те же держи. И не дай бог, опять меня тревожить начнут жильцы. Будь здоров.
— Яволь.
И только повесив трубку, Павел сообразил, что забыл пожаловаться на напарника. Который так и не объявился, кинув его на волю непонятных существ. Доложить же о существах он побоялся. Вышел к котлам.
Страница 24 из 35
