Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
125 мин, 52 сек 9727
— Осветитель, конечно, не то, что артист, — продолжал осветитель, как будто не замечая волнения Павла. — Ему и без носа можно. Другое дело — артист. Если настоящего нет, бутафорский прилепливают. Нос, это ведь что? Кончик лица. А потеряв кончик лица, теряешь лицо. Вот Сережечка — артист одной фразы! Всего одну реплику произносил, пока не заклинило. Только одну — но как! Тута вас додж дожидается! Артистам быть хорошо. И слава им, и любезности. Девушки отдают им честь. То есть дань восхищения преподносят натурой. Глянь-ка, опять есть.
Сначала появилась рука, на прежнем, как ей и положено, месте, только сжатая почему-то в кулак, а потом и тяжесть совсем отпустила.
Баба, теперь рука. Неужели всё возвращается на круги своя, к селенитам?
— Зачем пришли? — хмуро спросил Павел, потирая руку, разжимая и сжимая кулак.
— Проведать вас да проверить: пиплу тепло ль? — сказал Данилов. — А то в соседнем квартале милиционер замерз. Замерз, — повторил он с новой строки и с большим значением. — Это… как его…
— Участковый, — подсказал Сережечка.
— Такова главная новость на этот час, которую и сообщаю вам лично со вполне понятным прискорбием. Милиционеры — существа слишком теплокровные для наших стуж. Смерть его была легкая и незаметная для страны. Но все равно, я б себе такой участи не пожелал. И хотя вероятность этого, а вернее невероятность, равна нулю, мы, подумавши, тоже зашли погреться.
— Между прочим, дверь была нагло закрыта. Наглухо, — сказал Сережечка.
— Так как… как же вы вошли?
— Как — как… Просочились — и все тут. Мы же всепроникающие, как бациллы.
— Вот кочегарка только не та… — сказал Данилов.
— Неуловимо напоминает нечто готическое… Или лже-ампир. То есть как так не та? — нахмурил светлые бровки Сережечка. — Или глаза меня обманывают, или я обманываю мои глаза? Та… — Он обвел взглядом стены. Кивнул на коллегу-Виллиса. — Вон и терминатор висит. И девки голые. И телевизор пятого поколения. Инструмент и инструкции. Лавка, табурет, стол. Единство места и мебели. Каких еще надо улик? Однако по лицу вижу: у вас неприятности, — обернулся он к Павлу. — Неприятностей мало, но все крупные. И при вашей нахмуренности могут перерасти в беду. Мы вам некстати?
— Я вот недавно Букварь читал: мама мыла раму и была не рада гостям, — вставил Данилов.
— Чем вообще занимаетесь? — спросил Павел, чтоб не отвечать на вопрос Сережечки, ибо если отвечать на него со всей искренностью, то пришлось бы невежливо. А он что-то начал испытывать странную робость по отношенью к этим гостям.
— Согласно занимаемому положению, — сказал Данилов, начиная гундосить и валять дурака.
— Как вы могли или не могли подумать, мы здесь не вполне по своей воле, — сказал Сережечка, обходя стол и усаживаясь на лавку лицом к двери. Данилов тут же присел у торца стола на табуреточку. Сережечка открыл папку и сначала заглянул в нее одним глазком, потом развернул ее шире. — Здесь у нас отчетность, договора. Договор аренды, договор на консигнацию. «Общественный договор» Руссо. Так… Договор с предыдущим клиентом, что претензий к нам не имеет и не будет иметь, что бы с ним и когда бы то ни было ни случилось. Вот и подпись, пожалуйста: Елизаров. То, что подпись подлинная, заверено им же. Та-ак… Бланки карт-бланшей, лицензия на убийство. Справка о том, что умный; справка о том, что дурак. Визитная карточка, — он издали помахал визиткой, демонстрируя ее Борисову. На ней промелькнул Веселый Роджер. — На улице подобрал, — пояснил он теперь уже своему приятелю.
— Визитку? — переспросил тот, взяв ее из рук приятеля и внимательно рассмотрев. Потом сунул ее в карман.
— Папку, — ответил Сережечка.
— Значит, не ваша? — с некоторым облегчением спросил Павел.
— Наша-наша, — успокоил его Сережечка. — Так, а что есть у вас?
И он, по-хозяйски шаря в столе, вынул и выложил перед собой: коробок спичек, луковицу, книжку без начала и конца, шариковую ручку, настолько измызганную, словно ее на помойке нашли, и столь беспощадно искусанную, словно кочегарская кривая кириллица журнальных отметок стоила сим беллетристам непомерных усилий.
Сменный журнал он выложил перед собой последним и сразу раскрыл. Прочее же обратно в ящик смахнул.
— Какое нынче число?
— Половина одиннадцатого, — ответил Данилов.
— Надо же, а как на дворе темно. Глянь, что написано обезьяньим почерком: «Пил, пью и буду пить!». Вот дурак! — Он хихикнул. — Смену принял от Елизарого. Видишь, и тут Елизарый. А ты — кочегарка не та, кочегарка не та. Кстати, это не ваши тридцать рублей, затесавшиеся меж страниц?
— Тридцать? Нет, — отказался Павел.
У него были свои тридцать рублей, которые он тут же ощупал в кармане: на месте. Он рассчитывал утром после смены по пути домой хлеба на них купить.
— Хватит на фунт лиха. — Сережечка выложил три десятки на середину стола и вернулся к записям. — А вот уже некоторое обобщение: «Пипл как пил, так и будет пить. Веселие Руси есть пити». Неисправимый романтик, этот нижеподписавшийся кочегар.
— Так это пэ? — нагнулся к нему Данилов. — А я букву бэ так пишу.
Сначала появилась рука, на прежнем, как ей и положено, месте, только сжатая почему-то в кулак, а потом и тяжесть совсем отпустила.
Баба, теперь рука. Неужели всё возвращается на круги своя, к селенитам?
— Зачем пришли? — хмуро спросил Павел, потирая руку, разжимая и сжимая кулак.
— Проведать вас да проверить: пиплу тепло ль? — сказал Данилов. — А то в соседнем квартале милиционер замерз. Замерз, — повторил он с новой строки и с большим значением. — Это… как его…
— Участковый, — подсказал Сережечка.
— Такова главная новость на этот час, которую и сообщаю вам лично со вполне понятным прискорбием. Милиционеры — существа слишком теплокровные для наших стуж. Смерть его была легкая и незаметная для страны. Но все равно, я б себе такой участи не пожелал. И хотя вероятность этого, а вернее невероятность, равна нулю, мы, подумавши, тоже зашли погреться.
— Между прочим, дверь была нагло закрыта. Наглухо, — сказал Сережечка.
— Так как… как же вы вошли?
— Как — как… Просочились — и все тут. Мы же всепроникающие, как бациллы.
— Вот кочегарка только не та… — сказал Данилов.
— Неуловимо напоминает нечто готическое… Или лже-ампир. То есть как так не та? — нахмурил светлые бровки Сережечка. — Или глаза меня обманывают, или я обманываю мои глаза? Та… — Он обвел взглядом стены. Кивнул на коллегу-Виллиса. — Вон и терминатор висит. И девки голые. И телевизор пятого поколения. Инструмент и инструкции. Лавка, табурет, стол. Единство места и мебели. Каких еще надо улик? Однако по лицу вижу: у вас неприятности, — обернулся он к Павлу. — Неприятностей мало, но все крупные. И при вашей нахмуренности могут перерасти в беду. Мы вам некстати?
— Я вот недавно Букварь читал: мама мыла раму и была не рада гостям, — вставил Данилов.
— Чем вообще занимаетесь? — спросил Павел, чтоб не отвечать на вопрос Сережечки, ибо если отвечать на него со всей искренностью, то пришлось бы невежливо. А он что-то начал испытывать странную робость по отношенью к этим гостям.
— Согласно занимаемому положению, — сказал Данилов, начиная гундосить и валять дурака.
— Как вы могли или не могли подумать, мы здесь не вполне по своей воле, — сказал Сережечка, обходя стол и усаживаясь на лавку лицом к двери. Данилов тут же присел у торца стола на табуреточку. Сережечка открыл папку и сначала заглянул в нее одним глазком, потом развернул ее шире. — Здесь у нас отчетность, договора. Договор аренды, договор на консигнацию. «Общественный договор» Руссо. Так… Договор с предыдущим клиентом, что претензий к нам не имеет и не будет иметь, что бы с ним и когда бы то ни было ни случилось. Вот и подпись, пожалуйста: Елизаров. То, что подпись подлинная, заверено им же. Та-ак… Бланки карт-бланшей, лицензия на убийство. Справка о том, что умный; справка о том, что дурак. Визитная карточка, — он издали помахал визиткой, демонстрируя ее Борисову. На ней промелькнул Веселый Роджер. — На улице подобрал, — пояснил он теперь уже своему приятелю.
— Визитку? — переспросил тот, взяв ее из рук приятеля и внимательно рассмотрев. Потом сунул ее в карман.
— Папку, — ответил Сережечка.
— Значит, не ваша? — с некоторым облегчением спросил Павел.
— Наша-наша, — успокоил его Сережечка. — Так, а что есть у вас?
И он, по-хозяйски шаря в столе, вынул и выложил перед собой: коробок спичек, луковицу, книжку без начала и конца, шариковую ручку, настолько измызганную, словно ее на помойке нашли, и столь беспощадно искусанную, словно кочегарская кривая кириллица журнальных отметок стоила сим беллетристам непомерных усилий.
Сменный журнал он выложил перед собой последним и сразу раскрыл. Прочее же обратно в ящик смахнул.
— Какое нынче число?
— Половина одиннадцатого, — ответил Данилов.
— Надо же, а как на дворе темно. Глянь, что написано обезьяньим почерком: «Пил, пью и буду пить!». Вот дурак! — Он хихикнул. — Смену принял от Елизарого. Видишь, и тут Елизарый. А ты — кочегарка не та, кочегарка не та. Кстати, это не ваши тридцать рублей, затесавшиеся меж страниц?
— Тридцать? Нет, — отказался Павел.
У него были свои тридцать рублей, которые он тут же ощупал в кармане: на месте. Он рассчитывал утром после смены по пути домой хлеба на них купить.
— Хватит на фунт лиха. — Сережечка выложил три десятки на середину стола и вернулся к записям. — А вот уже некоторое обобщение: «Пипл как пил, так и будет пить. Веселие Руси есть пити». Неисправимый романтик, этот нижеподписавшийся кочегар.
— Так это пэ? — нагнулся к нему Данилов. — А я букву бэ так пишу.
Страница 9 из 35
