Фандом: Гарри Поттер. Осень в этом году была серой и мокрой, и даже покрасневшие и пожелтевшие листья деревьев почему-то не добавляли ей красок. Дождь лил и лил, останавливаясь, как назло, преимущественно ночами, и холодной водой, казалось, пропитались даже камни. Выстиранное бельё сохло настолько плохо, что приходилось сушить его чарами, а сырость из дома не получалось изгнать даже ими.
29 мин, 1 сек 17792
Нужные зелья Миллисента купила, полностью опустошив шкатулку, куда складывала свои скудные средства. Ничего — она была уверена, что легко отыщет работу, как только вернётся в волшебный мир. ТРИТОНы она сдала очень неплохо — найдётся кто-нибудь, кому понадобится толковая и непривлекательная помощница. Внешность, которая мешала ей обрести личное счастье, при поисках работы могла даже помочь — ведь ни одна жена не станет возражать против того, чтобы её супруг её нанял…
Дождавшись правильной ночи и обратившись, когда люди уснули, Миллисента бесшумно вошла в спальню и, наложив на спящую женщину Петрификус Тоталус и заглушающие чары, уложила её на пол рядом с кроватью и, выпив оборотное с её волосом, а затем зелье, способствующее зачатию, наложила на мужчину Конфундус и легла рядом с ним.
Она никогда не была прежде с мужчиной — но читала об этом достаточно, чтобы представлять, что и как нужно делать.
… Это были самые прекрасные ночи в её жизни — всего пять, но каких! И пусть даже всё сказанные нежные слова предназначались не ей, и пусть все объятия, ласки и поцелуи тоже были ею украдены, она была счастлива. Когда невозможно собственное счастье, иногда сойдёт и чужое…
А мужчина, тем временем, действительно нашёл ей другого хозяина — но когда он отдавал свою маленькую любимицу улыбчивому пожилому джентльмену, и целовал её мордочку, смахивая со своих прекрасных глаз слёзы, а тот обещал присылать подробные отчёты о её жизни и говорил, что всегда будет рад, если мужчина вдруг решит её навестить, Миллисента уже знала, что носит под сердцем его ребёнка.
Из квартиры этого джентльмена она исчезла в первый же вечер — стоило ему ненадолго выйти за продуктами. Исчезла, оставив открытым одно из окон его маленького и милого домика — и навсегда вернулась в волшебный мир.
А через девять месяцев она родила дочку — девочку, обычную, настоящую, волшебную, как выяснится чуть позже, девочку, которая, как и мечтала Милли, вырастет невероятно похожей на своего никогда ею не виденного отца.
Но это уже совсем другая история.
Лето закончилось, и осень в тот год пришла мягкая, что называется, бархатная, и теперь они встречались с ним не только ночью, но и днём, и вместе лежали на солнышке и возились, словно котята.
А потом она поняла, что именно котята у них вскоре и будут.
Котят она родила у себя дома — и, вылизывая последнего, пятого, самого мелкого, белого в таких же, как у отца, пегих пятнах, была впервые за последние годы полностью, совершенно счастлива.
А на следующий день она всё ему рассказала, а потом привела его в дом.
Так начались годы её настоящего счастья — годы жизни рядом с любимым мужчиной, и то, что он был котом, не имело никакого значения — а может, так было даже и лучше. Во входной двери она сделала специальную дверцу, до которой у неё никогда прежде не доходили руки — но то, до чего часто не доходят руки ради себя самой, так легко сделать для тех, кого мы по-настоящему любим.
Её дочка — та, первая, человеческая девочка от человеческого мужчины — как ни странно, поняла и приняла выбор своей кошко-человеческой матери, и порой в шутку называла её избранника папой. Она вообще росла на удивление мудрой и понимающей, её красивая девочка, с самого раннего детства умеющей хранить тайны от своих многочисленных подруг и больше всего на свете мечтавшая стать анимагом.
Порой у них с Миллисентой рождались котята — и она, подрастив их, пристраивала своих малышек и малышей, беззастенчиво пользуясь для этого магическими способностями своей анимагической человеческой ипостаси, чтобы отыскать тех, кто действительно бы полюбил их.
Она ценила каждую минуту своего странного, ни на что не похожего счастья — и единственным, что его отравляло, была мысль о том, насколько человеческий век длиннее кошачьего, и что её любимый был вовсе не юн, когда они с ним встретились.
Дождавшись правильной ночи и обратившись, когда люди уснули, Миллисента бесшумно вошла в спальню и, наложив на спящую женщину Петрификус Тоталус и заглушающие чары, уложила её на пол рядом с кроватью и, выпив оборотное с её волосом, а затем зелье, способствующее зачатию, наложила на мужчину Конфундус и легла рядом с ним.
Она никогда не была прежде с мужчиной — но читала об этом достаточно, чтобы представлять, что и как нужно делать.
… Это были самые прекрасные ночи в её жизни — всего пять, но каких! И пусть даже всё сказанные нежные слова предназначались не ей, и пусть все объятия, ласки и поцелуи тоже были ею украдены, она была счастлива. Когда невозможно собственное счастье, иногда сойдёт и чужое…
А мужчина, тем временем, действительно нашёл ей другого хозяина — но когда он отдавал свою маленькую любимицу улыбчивому пожилому джентльмену, и целовал её мордочку, смахивая со своих прекрасных глаз слёзы, а тот обещал присылать подробные отчёты о её жизни и говорил, что всегда будет рад, если мужчина вдруг решит её навестить, Миллисента уже знала, что носит под сердцем его ребёнка.
Из квартиры этого джентльмена она исчезла в первый же вечер — стоило ему ненадолго выйти за продуктами. Исчезла, оставив открытым одно из окон его маленького и милого домика — и навсегда вернулась в волшебный мир.
А через девять месяцев она родила дочку — девочку, обычную, настоящую, волшебную, как выяснится чуть позже, девочку, которая, как и мечтала Милли, вырастет невероятно похожей на своего никогда ею не виденного отца.
Но это уже совсем другая история.
Картинка 7
Они встретились летней ночью, когда она вышла поохотиться на обычных, и посмотреть — на летучих мышей, живших в старой церкви по соседству, а он, спасаясь от бродячих собак, свернул в их двор и отсиживался на старой высокой липе. Матёрый белый с коричневато-серыми полосатыми пятнами котище с подранными ушами и выдранным на передней лапе когтём, он покорил её сразу — и вот так начался их роман. Он стал приходить каждый вечер, терпеливо дожидаясь, покуда она, наконец, выйдет, и с радостью встречая её у двери, принося ей мышек или маленьких птиц. Они гуляли и охотились вместе, а потом играли вместе в траве и вылизывали друг друга, а когда она уходила утром, потому что вот-вот должна была проснуться её дочка, он провожал её, а потом ещё какое-то время сидел или лежал у порога и смотрел на закрывшуюся у него перед носом дверь.Лето закончилось, и осень в тот год пришла мягкая, что называется, бархатная, и теперь они встречались с ним не только ночью, но и днём, и вместе лежали на солнышке и возились, словно котята.
А потом она поняла, что именно котята у них вскоре и будут.
Котят она родила у себя дома — и, вылизывая последнего, пятого, самого мелкого, белого в таких же, как у отца, пегих пятнах, была впервые за последние годы полностью, совершенно счастлива.
А на следующий день она всё ему рассказала, а потом привела его в дом.
Так начались годы её настоящего счастья — годы жизни рядом с любимым мужчиной, и то, что он был котом, не имело никакого значения — а может, так было даже и лучше. Во входной двери она сделала специальную дверцу, до которой у неё никогда прежде не доходили руки — но то, до чего часто не доходят руки ради себя самой, так легко сделать для тех, кого мы по-настоящему любим.
Её дочка — та, первая, человеческая девочка от человеческого мужчины — как ни странно, поняла и приняла выбор своей кошко-человеческой матери, и порой в шутку называла её избранника папой. Она вообще росла на удивление мудрой и понимающей, её красивая девочка, с самого раннего детства умеющей хранить тайны от своих многочисленных подруг и больше всего на свете мечтавшая стать анимагом.
Порой у них с Миллисентой рождались котята — и она, подрастив их, пристраивала своих малышек и малышей, беззастенчиво пользуясь для этого магическими способностями своей анимагической человеческой ипостаси, чтобы отыскать тех, кто действительно бы полюбил их.
Она ценила каждую минуту своего странного, ни на что не похожего счастья — и единственным, что его отравляло, была мысль о том, насколько человеческий век длиннее кошачьего, и что её любимый был вовсе не юн, когда они с ним встретились.
Страница 8 из 9
