Красный

Джон вернулся в гостиницу, упаковал сумку и сел на кровать, отказываясь думать, что ждет Шерлока. Пока он ждал, успел передумать много чего… Например, о войне, которая сделала из него то, что есть, и о том, что он, наверное, всегда был таким, а война просто счистила с него все лишнее, оставив только это. Он держал в руке револьвер, и рука была так тверда, что он мог бы запросто застрелить человека метров за тридцать. Он смотрел, как песок проглотил солнце, как последний свет поднялся по стене и исчез. Наверное, окно стоило закрыть, чтобы ночью не было холодно, а самому убираться ко всем чертям. Если Шерлок расскажет все Лестрейду, его повесят. Не то чтобы это стало бы самым паршивым концом его жизни, но все-таки.

Когда дверь наконец скрипнула, Джон уже почти погрузился в полусон и был снова в Вирджинии, в одном из первых сражений, где никто толком не знал, что делать, и все стреляли во всех, потому что из-за песка и грязи в цветах было не разобраться.

— Отличный выстрел, — сказал Шерлок, закрывая дверь. — Прости, что задержался. Лестрейд хотел пообщаться.

Джон медленно снял руку с револьвера. Этого человека он застрелить все равно бы не смог, даже если бы Шерлок следующей фразой вежливо попросил его встать, заложить руки за спину и пойти сдаваться шерифу.

— Я не рассказал ему.

— Почему?

В ушах странно шумело. Шерлок зажег масляную лампу и поставил на стол. Джон посмотрел на свою уложенную сумку, потом на спину Шерлока.

— Очень хороший выстрел, — Шерлок остановился перед окном и принялся расстегивать рубаху. — Жаль было бы отправлять стрелка на виселицу.

— Что он делал? — спросил Джон. Его голос слегка подрагивал, и он вдруг понял, что стискивает собственные колени руками. Может, от удивления, что Шерлок не выдал его шерифу, или от того, что он все еще здесь, в этом городе, в этой комнате, а плечи Шерлока напрягаются, когда он вытаскивает руки из рукавов, и на белой спине остро прорезаются лопатки и двигаются мускулы. — Как он их убивал?

— Два револьвера. Одна пуля. Он заряжал второй и давал жертве выбрать оружие. Они должны были стрелять одновременно… И он никогда не проигрывал.

— Ты бы выстрелил, — сказал Джон, внезапно оказавшись на ногах. — Ты бы попытался у него выиграть… Ты бы выстрелил, чтоб доказать, что умнее его!

— Разумеется, нет, — ответил Шерлок, глядя в сторону.

Джон шагнул вперед, но комната была совсем маленькой, и он вдруг оказался так близко к Шерлоку, что почувствовал запах кожи и лошади на его коже, и немного пота, и видел в оранжевом свете лампы, как тот сжал зубы, а потом приоткрыл губы. Совсем чуть-чуть. Шерлок опустил рубашку на письменный стол и принялся аккуратно ее складывать. Джон притронулся к его боку — Шерлок вздрогнул, но не отшатнулся.

— Ты в порядке?

— А ты? — спросил Шерлок низким тихим голосом, который звучал так, словно ладонь Джона не прижималась к его ребрам. — Ты только что убил человека.

Джон прикусил нижнюю губу. Шерлок дышал — вдох и выдох, и снова вдох — и его тело двигалось под ладонью Джона, а он все думал, что никогда не видел более совершенной кожи. Он медленно провел пальцами вниз, снова вверх — кожа была такой гладкой: ни шрамов, ни песка, ни грязи, как будто Шерлок никогда не работал на солнце без рубашки, зато принимал ванну дважды в неделю. Джон переместил руки ниже, туда, где заканчивались ребра и начинался впалый живот, нажал так сильно, как только посмел — и понял, что именно он делает, когда Шерлок резко втянул воздух.

— Прости, — сказал он и попытался отдернуть руку, но пальцы Шерлока обвились вокруг запястья, удерживая на месте. — Я…

— Заткнись. Надо дверь закрыть.

И они закрыли. Джон прижался спиной к двери, заложил большие пальцы за ремень и смотрел, как Шерлок проходит через всю комнату и останавливается у окна. Джон был на войне. Он знал, как это бывает — с мужчиной. Он стоял, не двигаясь, чувствуя, как дыхание застревает в горле, и ничего не понимал. Все казалось таким простым, когда он прислушивался к звукам в соседней палатке: вот так скрипит под пальцами потная кожа, вот так стучат колени, толкаясь о землю и песок, вот так кто-то пытается проглотить стон, а остальное можно было додумать. Иногда он случайно видел, как это происходит, но попробовать самому… Нет. У него было оружие, он понятия не имел, сколько еще проживет, и тогда этого хватало — тогда, но сейчас он был все еще жив и уже почти не жалел об этом, потому что отблески лампы плясали на чистой и бледной коже Шерлока, мать его, Холмса, когда тот наклонился, чтобы поднять с пола штаны и аккуратно их сложить. Джон просто смотрел на него: на ягодицы, на бедра, на ноги…