Красный Сион

Николай изначально ожидал чего-нибудь необычного от единственного поселения мелкой хлыстовской секты. Но грезились ему скорее замкнутость, нежелание рассказывать о своей вере, подозрительность. Или же наоборот, невероятная навязчивость и назойливость, попытки убедить пришлого в истинности своей веры. И меньше всего ожидал спокойного рационализма, открытости и не зашоренности. Новость о том, что к ним приехал студент, пишущий об их общине дипломную работу, сионисты-третьезаветинцы восприняли с какой-то странной усмешкой. Третьезаветовцы не отказывались обсуждать со студентом свою веру, отвечали на вопросы. Но при этом было слишком очевидно, что тема эта для них не самая интересная, о бытовых вопросах им говорить приятнее. Более того, некоторые специфические вероучительные моменты, так интересовавшие Николая и составлявшие ядро уникальных воззрений общины, старательно обходились. Стоило только заговорить об «обновлении завета» или специфике причастия, как разговор вдруг сворачивал в сторону. Нет, никто грубо не отказывался отвечать, не говорил, чтобы студент не лез не в свое дело, не упоминал тайн или запретов, но все без исключения ловко меняли тему. А самые молодые и несдержанные как-то странно улыбались. И лишь Магда, дочка Давыдыча, хищно облизнула свои пухлые сладострастно изогнувшиеся красные губки, провела точеным ноготком по его груди и сказала:«Я покажу тебе!». От такого напора, свойственного скорее столичным клубам, и обещающего блеска томных глаз, во рту Николая мгновенно пересохло, и прежде чем он нашелся что ответить, чаровница упорхнула.

Также не удавалось ему увидеть и собственно сам таинственный «Третий завет», его все кормили обещаниями показать книгу в следующий раз, отговорками что он еще пишется и пока не пригоден для чтения, но еще немного, и можно будет ознакомиться с его содержанием. А то, как оттесняли его от загадочного амбара, стараясь обходить его стороной, и даже смотреть в другую сторону, укрепляло Николая в мнении, что по крайней мере часть ответов кроется где-то внутри простеньких деревянных стен. И вот, наконец, он внутри, возможно на пороге научного открытия, которое гарантирует ему не только блестящую защиту магистерского диплома (это уже ему обеспечено, ведь редко встретишь студента, устраивающего настоящее полевое исследование и вводящго в научный оборот уникальные данные), но и поступление в докторантуру.

С минуту Николай стоял, прислонившись спиной к стене, ожидая пока восстановиться дыхание и пульс перестанет стучать в висках. Несколько узеньких окошек под самым потолком амбара, которые, похоже, никогда не мыли, были практически светонепроницаемыми, и он радовался предусмотрительно прихваченному фонарику. Когда дыхание выровнялось, стало слышно лишь легкое металлическое поскрипывание, почему-то вызывающее ассоциации с портом. Немного привыкшее к темноте зрение начало вырисовывать невнятные силуэты, очень напоминающие деревья и кусты. Лес в амбаре? Абсурдность догадки надавила на сознание каблуком и заставила судорожно включить зажатый в руке фонарик. Освещенный ближайший «куст» оказался экзотичнее, чем рисовало воображение — на небольшом участке, огороженном низеньким каменным бордюрчиком, сгрудился пяток деревянных крестов.

Все еще не в состоянии переварить новую информацию, Николай перешагнул через оградку и уставился на ближайший крест. Простенькая деревянная табличка без дат гласила «Трефил Финогенович Шметков». «Вроде такие ономастические изыски свойственны скорее старообрядцам, предельно верным церковному именослову, а не хлыстовщине», — Николай сам удивился сомнительной своевременности таких размышлений, но видимо таким способом сознание пыталось справиться с напавшим на студента оцепенением. Луч фонарика бродил по кресту вверх и вниз. Его нестандартная форма настораживала. Верхняя планка высокого, действительно в рост человека, креста была широкой, охватывающей ширину расставленных в сторону рук. «Сажень, это называлось какая-то там сажень», — подбросило сознание непрошенную подсказку. Правда толщина брусков была скорее традиционной, такая конструкция не выдержала бы человеческого веса. Но еще большим нарушением канонов выступала нижняя планка, которая была не косой, а прямой, была лишь немного ýже расставленных на ширину плеч ног, и была прибита к цельному кресту латинского типа отдельной, выпирающей дощечкой. На Николая накатило странное, почти необоримое желание встать на нижнюю планку и обхватить руками большую перекладину.