Кровь и темнота

Горло обожгло как огнём, я закашлялся и почувствовал, что мой рот наполняется солёной кровью. Я отчаянно кашлял, брызгая кровью. Казалось, что я сейчас выкашляю пищевод наружу.

Себастьян смотрел на меня и усмехался.

Я попробовал кинуться на него. Но я был слишком слаб, а цепь слишком тяжелой. Я упал на полпути к нему, и он захохотал.

— Не переживай, — он сказал.

— Это слабая кислота, чуть более кислая, чем твой желудочный сок. На вот, выпей.

И он протянул мне другую бутылку. Я взял её в руки и понюхал. Второй раз я на это не попадусь. Я сделал осторожный глоток. Ледяная вода прокатилась по пищеводу, и я почувствовал облечение.

Дождавшись, когда я напьюсь, Себастьян снова достал шприц.

Милосердие.

Он не пытал меня. Он ставил меня перед фактом.

«Но зачем? — чуть не взмолился я.»

— Я уже обрёл просветление и постиг дзен? Зачем опять? «Но я промолчал. То ли потому что принимал удары судьбы с гордо поднятой головой, то ли потому что кислота выжгла мне голосовые связки.»

Я снова лежал в луже собственной крови.

Я не хотел знать, что он сделал со мной на этот раз, но руки предательски горели.

Я вгляделся во тьму. Наверное, теперь я видел лучше всякой кошки. Я мог различить голые стены и свою цепь.

Мои руки.

Мои бедные руки лишились кожи от запястья до локтя.

Я понял, что он делал. Я понял его тактику.

Он не хотел меня убивать. Он хотел, что бы я выжил и чувствовал всё до последней унции боли. Наверное, после своих манипуляций он колол мне адреналин или что-то вроде того. Чтобы я не отключался от болевого шока.

Я снова заполз на свой матрас и думал.

Он давал мне ровно столько, сколько я мог вынести. Не больше, ни меньше.

Чем больше я выносил, тем больше Себастьян на меня взваливал.

Я не кричал.

Я просто лежал, упиваясь болью, стараясь прочувствовать каждое её проявление. И она очищала меня. Она очищала меня от всего человеческого. Она очищала меня от жажды и голода, она заменила собой пирамиду Маслоу. Она очищала меня от любви и от ненависти. От глупых желаний и надежд. Больше мне ничего не хотелось, и ничего не было нужно.

Я знал только, что если боль уйдёт, всё вернётся на свои места. Поэтому я просто принимал её. Как очищающее пламя инквизиции.

Следующий приход Себастьяна я, наверное, проспал. Или был без сознания. Я не знаю, что произошло. Боль в моей груди от отчаяния, нереализованных надежд, чувства непризнания и отторжения обществом, боль от ненависти к самому себе была теперь вполне реальной. Ему стоило вскрыть мне грудную клетку, что бы в полной мере материализовать мои страдания. Однако и того, что он сделал было вполне достаточно.

Или не вполне.

Он снял кожу не со всей груди, только с той части, куда проецировалась боль. Но откуда он знал? Откуда он знал точно, в какую часть тела иррадиирует моя душа?

Я заплакал.

От боли, от беспомощности и отчаяния.

Мой дзен рухнул, как карточный домик.

Я плакал, закрыв ладонями лицо.

Боль и обида скопились во мне и вытекали вместе со слезами. Какое там просветление. Это был просто шок. Попытка организма отключится от реальности, что бы сбежать от боли.

Почему? Почему именно я?

Даже если бы кто-то ответил на этот вопрос, ответ не важен.

Потому что я избранный.

Потому что я заслужил.

Потому что таково твоё предназначение.

Даже если бы от моих страданий зависела судьба человечества. Даже если мир существует только потому, что мне больно. Даже если вся вселенная строит на моих страданиях — не важно. Пусть всё прекратит существовать, пусть всё рухнет, только бы это прекратилось. Только бы боль ушла.

Тогда мне впервые пришла в голову эта мысль. Я ведь могу прекратить страдания. Я могу убить себя, и боль уйдёт.

Но как это сделать? У меня есть только эта цепь.

Я принялся ковылять по подвалу в поисках хоть чего-нибудь, где можно было бы повеситься. Но подвал был совершенно пуст.

Я ползал по полу, стараясь обшарить каждый миллиметр бетона, что бы найти хоть что-нибудь, чем можно вскрыть вены. Благо, все они теперь у меня как на ладони.

И я нашел.

Спустя наверное час или больше я нашел в углу шило.

Шило.

Довольно сложно убить себя шилом.

Убить себя вообще довольно сложно на самом деле.

Но шило — это всё же лучше, чем ничего.

Куда же мне его воткнуть? В восьмидесяти процентах случаев я рискую остаться просто с дыркой. Кроме одного.

Я воткну его себе прямиком в сердце.

Я обхватил деревянную рукоятку покрепче, закрыл глаза и прислушался к боли.

Боль была. И сильная. Освежеванные части тела болели очень и очень сильно. И мне хотелось прекратить это любой ценой.

Я прицелился.

Стоп.

Какой же я идиот!

Я открыл глаза и посмотрел на шило, как будто в первый раз его увидел. Разве можно убить себя шилом? Себастьян оставил бы мне что-то посерьёзнее, если бы предлагал мне выбор между смертью и пыткой.

Но он оставил мне именно шило.

Я поковырял им в замке на моей шее и несколько минут спустя он щёлкнул и открылся. Я снял оковы и отбросил их как можно дальше.