Кайл Уильямс из Ривердейла после аварии получил страшные шрамы, а в больнице его настиг Слендермен — и свел с ума. В мае 2007‑го он сбежал от брата Мэттью и стал Кровогоном: загоняет жертв и устраивает «состязание» с каплей крови. Мэттью до сих пор ждёт в 22:17 ту самую точку на экране.
11 мин, 14 сек 34
Слушай… если ты это читаешь — остановись на секунду. Не беги глазами по строчкам просто так. Потому что эта бумага помнит чужие пальцы. Она помнит, как дрожали руки, когда её складывали. И если ты сейчас сидишь в тепле, в комнате, где свет горит ровно и тени лежат на своих местах, — подумай дважды, прежде чем читать дальше.
У меня до сих пор тот конверт лежит. В нижнем ящике, под пачкой старых выпусков «The Riverdale Chronicle» за 2007 год. На конверте ни адреса, ни имени, только дата: 12.10.2007. Чёрными чернилами, будто кто-то выводил её медленно, с нажимом. Его подкинули в редакцию ночью, когда в здании не было ни души. Я как раз задержался — верстал субботний выпуск, а старый принтер опять зажевал бумагу, и в тишине этот треск казался слишком громким, будто кто‑то рвал не листы, а саму тишину. Услышал тихий стук у двери. Не хлопок, не удар — именно стук, осторожный, как будто боялись привлечь лишнее внимание. Когда я поднял конверт, пальцы будто онемели. Бумага была не просто холодной — она будто высосала тепло до костей.
Внутри были обрывки, старые фото, распечатки факсов, какие‑то выписки из больничных журналов. И одна фотография, от которой до сих пор мурашки бегут не по спине, а прямо под кожу, будто что‑то живое там шевелится. Снимали на плёночную «мыльницу», поэтому кадр зернистый, размытый, будто мир на нём уже тогда начал рассыпаться. На ней — тень у окна больничной палаты. Не просто тёмное пятно, а силуэт: слишком прямой, слишком высокий, без лица. А рядом со стеклом — тонкие царапины, будто кто‑то водил по нему ногтями. Снаружи. Или изнутри. И самое жуткое: на обороте снимка чьей‑то дрожащей рукой было выведено: «Палата 304.17.11.2006. Не смотри в окно».
Кайл Уильямс. Пятнадцать лет. Жил в Ривердейле, у самого моста. Ты наверняка знаешь это место: там фонари гаснут ровно в 22:17. Не по очереди, не из‑за перебоев — все разом, будто кто‑то щёлкает выключателем. В те годы, в 2007‑м, это казалось просто городской байкой, над которой смеялись старшеклассники, пока сами не начинали ходить кругами, чтобы не срезать через тот район. Дом у Кайла стоял на отшибе: покосившийся забор, гнилые доски, ступени скрипели так, что казалось, дом стонет, когда на них наступаешь. Окна там никогда не открывали до конца. Будто люди внутри знали: если распахнуть пошире, внутрь залезет то, что ходит по ночам.
Он был обычным пацаном. Почти. Длинные чёрные волосы, на свету отливают синим, как воронье крыло. Светло‑карие глаза, в которых раньше было что‑то спокойное. Он не был родным сыном в той семье, но его любили как своего. А он старался никого не подвести. С братом Мэттью они были напарниками: чинили старый велик у гаража, бежали под одним зонтом, молчали, когда слова были не нужны. В те годы у них даже телефона нормального не было — один раскладной на двоих, с зелёной подсветкой экрана, который садился за полдня. На задней крышке кто‑то нацарапал гвоздём: «М+К навсегда». Теперь Мэттью не может на эту надпись смотреть.
А потом случилась авария. Трасса 42, у старого железнодорожного переезда. Там каждую осень кто‑то видел силуэт на путях — будто ждёт поезда, которого нет. В тот день, 3 сентября 2006 года, грузовик вылетел на встречку. Чудом все выжили. Но для Кайла чудо вышло с изломом. Осколок стекла прошёл от нижней губы почти до подбородка. Я видел фото из машины — мне Мэттью показал, когда уже совсем плохо стало. Снимки были распечатаны на дешёвой фотобумаге, цвета поплыли, но кровь и осколки всё равно проступали жуткой мозаикой. На снимке лицо Кайла наполовину скрывала тень, будто тьма уже тогда тянулась к нему. Удар пришёлся так, что нос буквально сплющило.
Его увезли в окружную больницу Ривердейла. Ту самую, где ещё в 1983 году трое пациентов из палаты 304 пропали без следа. Просто исчезли. Ни крови, ни вещей, ни записки — раз, и нет. И вот Кайл лежит в той же палате, окно выходит на пустырь. И каждую ночь он видел, как у стекла стоит… ну, я не знаю, как это назвать. Не человек. Слишком высокий, прямой, будто из досок сколочен, только доски эти живые и тянутся вверх. Лица у него не было. Не в смысле, что его не видно из‑за темноты, — его вообще не было. Пустота там, где положено быть глазам, носу, рту. Просто ровная, гладкая пустота, от которой внутри всё сжимается. Он не моргал, не шевелился. Просто стоял и смотрел. А потом исчезал, будто его и не было. Но Кайл знал, что он был. Он чувствовал его взгляд даже после того, как силуэт пропадал, — холод полз по коже, будто кто‑то провёл по ней ледяной иглой. В журнале ночных дежурств за 18 ноября 2006 года есть странная запись, сделанная дрожащей рукой: «Пациент У. (Уильямс) кричал про фигуру у окна. Проверили — коридор пуст. Но на стекле — царапины. Откуда?».
У меня до сих пор тот конверт лежит. В нижнем ящике, под пачкой старых выпусков «The Riverdale Chronicle» за 2007 год. На конверте ни адреса, ни имени, только дата: 12.10.2007. Чёрными чернилами, будто кто-то выводил её медленно, с нажимом. Его подкинули в редакцию ночью, когда в здании не было ни души. Я как раз задержался — верстал субботний выпуск, а старый принтер опять зажевал бумагу, и в тишине этот треск казался слишком громким, будто кто‑то рвал не листы, а саму тишину. Услышал тихий стук у двери. Не хлопок, не удар — именно стук, осторожный, как будто боялись привлечь лишнее внимание. Когда я поднял конверт, пальцы будто онемели. Бумага была не просто холодной — она будто высосала тепло до костей.
Внутри были обрывки, старые фото, распечатки факсов, какие‑то выписки из больничных журналов. И одна фотография, от которой до сих пор мурашки бегут не по спине, а прямо под кожу, будто что‑то живое там шевелится. Снимали на плёночную «мыльницу», поэтому кадр зернистый, размытый, будто мир на нём уже тогда начал рассыпаться. На ней — тень у окна больничной палаты. Не просто тёмное пятно, а силуэт: слишком прямой, слишком высокий, без лица. А рядом со стеклом — тонкие царапины, будто кто‑то водил по нему ногтями. Снаружи. Или изнутри. И самое жуткое: на обороте снимка чьей‑то дрожащей рукой было выведено: «Палата 304.17.11.2006. Не смотри в окно».
Кайл Уильямс. Пятнадцать лет. Жил в Ривердейле, у самого моста. Ты наверняка знаешь это место: там фонари гаснут ровно в 22:17. Не по очереди, не из‑за перебоев — все разом, будто кто‑то щёлкает выключателем. В те годы, в 2007‑м, это казалось просто городской байкой, над которой смеялись старшеклассники, пока сами не начинали ходить кругами, чтобы не срезать через тот район. Дом у Кайла стоял на отшибе: покосившийся забор, гнилые доски, ступени скрипели так, что казалось, дом стонет, когда на них наступаешь. Окна там никогда не открывали до конца. Будто люди внутри знали: если распахнуть пошире, внутрь залезет то, что ходит по ночам.
Он был обычным пацаном. Почти. Длинные чёрные волосы, на свету отливают синим, как воронье крыло. Светло‑карие глаза, в которых раньше было что‑то спокойное. Он не был родным сыном в той семье, но его любили как своего. А он старался никого не подвести. С братом Мэттью они были напарниками: чинили старый велик у гаража, бежали под одним зонтом, молчали, когда слова были не нужны. В те годы у них даже телефона нормального не было — один раскладной на двоих, с зелёной подсветкой экрана, который садился за полдня. На задней крышке кто‑то нацарапал гвоздём: «М+К навсегда». Теперь Мэттью не может на эту надпись смотреть.
А потом случилась авария. Трасса 42, у старого железнодорожного переезда. Там каждую осень кто‑то видел силуэт на путях — будто ждёт поезда, которого нет. В тот день, 3 сентября 2006 года, грузовик вылетел на встречку. Чудом все выжили. Но для Кайла чудо вышло с изломом. Осколок стекла прошёл от нижней губы почти до подбородка. Я видел фото из машины — мне Мэттью показал, когда уже совсем плохо стало. Снимки были распечатаны на дешёвой фотобумаге, цвета поплыли, но кровь и осколки всё равно проступали жуткой мозаикой. На снимке лицо Кайла наполовину скрывала тень, будто тьма уже тогда тянулась к нему. Удар пришёлся так, что нос буквально сплющило.
Его увезли в окружную больницу Ривердейла. Ту самую, где ещё в 1983 году трое пациентов из палаты 304 пропали без следа. Просто исчезли. Ни крови, ни вещей, ни записки — раз, и нет. И вот Кайл лежит в той же палате, окно выходит на пустырь. И каждую ночь он видел, как у стекла стоит… ну, я не знаю, как это назвать. Не человек. Слишком высокий, прямой, будто из досок сколочен, только доски эти живые и тянутся вверх. Лица у него не было. Не в смысле, что его не видно из‑за темноты, — его вообще не было. Пустота там, где положено быть глазам, носу, рту. Просто ровная, гладкая пустота, от которой внутри всё сжимается. Он не моргал, не шевелился. Просто стоял и смотрел. А потом исчезал, будто его и не было. Но Кайл знал, что он был. Он чувствовал его взгляд даже после того, как силуэт пропадал, — холод полз по коже, будто кто‑то провёл по ней ледяной иглой. В журнале ночных дежурств за 18 ноября 2006 года есть странная запись, сделанная дрожащей рукой: «Пациент У. (Уильямс) кричал про фигуру у окна. Проверили — коридор пуст. Но на стекле — царапины. Откуда?».
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 3
