Кайл Уильямс из Ривердейла после аварии получил страшные шрамы, а в больнице его настиг Слендермен — и свел с ума. В мае 2007‑го он сбежал от брата Мэттью и стал Кровогоном: загоняет жертв и устраивает «состязание» с каплей крови. Мэттью до сих пор ждёт в 22:17 ту самую точку на экране.
11 мин, 14 сек 37
Когда Кайл вернулся домой, он уже был не тот. Шрамы не просто тянули кожу — они будто жили своей жизнью. Когда он пытался улыбнуться, шрам на лице дёргался, как будто хотел разорваться. В школе над ним смеялись. Кто‑то делал вид, что не замечает, но это было хуже. А в глазах у него появлялось что‑то такое, от чего даже Мэттью становилось не по себе. Будто внутри него просыпалось что‑то чужое, холодное, голодное.
Сначала это были мелочи. Кайл начал просыпаться по ночам и стоять у окна, будто ждал кого‑то. Родители думали — ему просто не спится после больницы. Но потом он стал шептать что‑то, глядя в темноту, и слова эти не складывались во фразы. Просто обрывки, будто он повторял чужую речь, не понимая смысла. Потом он перестал есть. Не потому что не хотел, а потому что говорил, что чувствует, как еда внутри «шевелится». Однажды он сорвался на маму, когда она просто коснулась его плеча. Заорал так, что в доме задребезжали стёкла, а потом замер, уставившись на свою руку, будто не понимал, как она оказалась сжатой в кулак.
Мэттью пытался с ним говорить. Тихо, по‑братски, как раньше. Но Кайл смотрел сквозь него. Не мимо, а именно сквозь, будто Мэттью был не человеком, а просто мебелью. А потом начались эти странные ритуалы. Он выстраивал на подоконнике камешки в ровные линии, считал их снова и снова, сбивался, начинал заново, и если кто‑то трогал хоть один — он начинал дрожать всем телом, а глаза у него становились пустыми, как у куклы.
Однажды Мэттью зашёл к нему в комнату и увидел, что Кайл сидит на кровати и крутит в руках камень. Маленький, гладкий, чёрный, как уголь, с красными прожилками, похожими на вены. Кайл сказал, что нашёл его под подушкой. Ни он, ни родители этот камень не приносили. А ночью Кайлу приснился сон: он стоит на пустом перроне у того самого переезда, а напротив — этот высокий безлицый. Вокруг падают сухие коричневые листья, хотя на дворе была зима. Когда Кайл проснулся, камень лежал у него на груди. Холодный, как лёд. И от него пахло железом. Мэттью потом говорил, что, когда он взял этот камень, пальцы у него онемели, а на коже остались тонкие красные полоски, будто камень царапнул его, хотя поверхность была идеально гладкой. Позже, в марте 2007‑го, этот камень исчез из ящика стола, где Мэттью его спрятал. Просто исчез. Будто его никогда и не было.
Со временем тишина вокруг Кайла стала тяжёлой, будто воздух густел. Он всё чаще говорил странные вещи. Однажды он сказал Мэттью: «Пусть лучше они меня боятся. Так будет безопаснее». И самое жуткое — он говорил это спокойно, без злости, как будто это была самая обычная мысль. Но Мэттью чувствовал: это была не его мысль. Она звучала в комнате отдельно, будто её прошептал кто‑то ещё, стоя за спиной Кайла.
А перелом случился в ночь на 14 мая 2007 года. Семья уже спала. Только Мэттью ещё не мог уснуть: он слышал, как в соседней комнате Кайл ходит туда‑сюда, бормочет что‑то. Потом всё стихло. Мэттью встал, приоткрыл дверь и увидел Кайла посреди комнаты. Тот стоял неподвижно, глядя в угол, и вдруг резко дёрнул головой, будто кто‑то окликнул его. И прошептал: «Я слышу, как оно считает». Потом он подошёл к шкафу, достал рюкзак, начал кидать туда вещи — беспорядочно, не глядя, что берёт. Мэттью шагнул к нему: «Кайл, стой! Что ты делаешь?» Кайл обернулся. И в этот момент Мэттью впервые увидел в его глазах не брата, а кого‑то чужого. Кайл тихо, почти ласково сказал:«Не мешай. Оно уже ждёт». И вышел за дверь.
Мэттью побежал за ним. На крыльце Кайл замер, будто прислушиваясь к чему‑то, чего никто другой не слышал. Потом резко обернулся, посмотрел прямо на Мэттью, и в этом взгляде не было ни любви, ни памяти, ни узнавания. Только холод. «Прости», — сказал он. И побежал. Не оглядываясь. Не думая. Просто рванул в темноту, будто она звала его по имени.
Родители проснулись от крика Мэттью. Дом наполнился светом, голосами, паникой. Они звонили в полицию, обзванивали друзей, метались по комнатам, хватая то куртку Кайла, то его тетрадь, будто эти вещи могли подсказать, куда он делся. Но Кайл просто исчез. Как будто ночь распахнула пасть — и проглотила его целиком.
Позже, когда Мэттью собирал его вещи, он нашёл под матрасом листок, исписанный тем самым мелким, нервным почерком, которым Кайл писал только в самые тяжёлые дни. Там было: «Оно говорит, что я должен уйти. Оно говорит, что если я останусь, случится что‑то хуже. Оно считает шаги. Оно знает, сколько осталось».
Кайл пропал. Из школы, из дома, из всех списков. В те годы о пропавших не писали в соцсетях, не вешали ориентировки в чатах. Всё было на бумажных стендах в супермаркете и на доске объявлений у почты. А через несколько месяцев пошли слухи про Кровогона. Сначала кто‑то видел тень в переулке, потом нашли следы на земле — будто кто‑то волочил что‑то тяжёлое. А потом начались сообщения.
Сначала это были мелочи. Кайл начал просыпаться по ночам и стоять у окна, будто ждал кого‑то. Родители думали — ему просто не спится после больницы. Но потом он стал шептать что‑то, глядя в темноту, и слова эти не складывались во фразы. Просто обрывки, будто он повторял чужую речь, не понимая смысла. Потом он перестал есть. Не потому что не хотел, а потому что говорил, что чувствует, как еда внутри «шевелится». Однажды он сорвался на маму, когда она просто коснулась его плеча. Заорал так, что в доме задребезжали стёкла, а потом замер, уставившись на свою руку, будто не понимал, как она оказалась сжатой в кулак.
Мэттью пытался с ним говорить. Тихо, по‑братски, как раньше. Но Кайл смотрел сквозь него. Не мимо, а именно сквозь, будто Мэттью был не человеком, а просто мебелью. А потом начались эти странные ритуалы. Он выстраивал на подоконнике камешки в ровные линии, считал их снова и снова, сбивался, начинал заново, и если кто‑то трогал хоть один — он начинал дрожать всем телом, а глаза у него становились пустыми, как у куклы.
Однажды Мэттью зашёл к нему в комнату и увидел, что Кайл сидит на кровати и крутит в руках камень. Маленький, гладкий, чёрный, как уголь, с красными прожилками, похожими на вены. Кайл сказал, что нашёл его под подушкой. Ни он, ни родители этот камень не приносили. А ночью Кайлу приснился сон: он стоит на пустом перроне у того самого переезда, а напротив — этот высокий безлицый. Вокруг падают сухие коричневые листья, хотя на дворе была зима. Когда Кайл проснулся, камень лежал у него на груди. Холодный, как лёд. И от него пахло железом. Мэттью потом говорил, что, когда он взял этот камень, пальцы у него онемели, а на коже остались тонкие красные полоски, будто камень царапнул его, хотя поверхность была идеально гладкой. Позже, в марте 2007‑го, этот камень исчез из ящика стола, где Мэттью его спрятал. Просто исчез. Будто его никогда и не было.
Со временем тишина вокруг Кайла стала тяжёлой, будто воздух густел. Он всё чаще говорил странные вещи. Однажды он сказал Мэттью: «Пусть лучше они меня боятся. Так будет безопаснее». И самое жуткое — он говорил это спокойно, без злости, как будто это была самая обычная мысль. Но Мэттью чувствовал: это была не его мысль. Она звучала в комнате отдельно, будто её прошептал кто‑то ещё, стоя за спиной Кайла.
А перелом случился в ночь на 14 мая 2007 года. Семья уже спала. Только Мэттью ещё не мог уснуть: он слышал, как в соседней комнате Кайл ходит туда‑сюда, бормочет что‑то. Потом всё стихло. Мэттью встал, приоткрыл дверь и увидел Кайла посреди комнаты. Тот стоял неподвижно, глядя в угол, и вдруг резко дёрнул головой, будто кто‑то окликнул его. И прошептал: «Я слышу, как оно считает». Потом он подошёл к шкафу, достал рюкзак, начал кидать туда вещи — беспорядочно, не глядя, что берёт. Мэттью шагнул к нему: «Кайл, стой! Что ты делаешь?» Кайл обернулся. И в этот момент Мэттью впервые увидел в его глазах не брата, а кого‑то чужого. Кайл тихо, почти ласково сказал:«Не мешай. Оно уже ждёт». И вышел за дверь.
Мэттью побежал за ним. На крыльце Кайл замер, будто прислушиваясь к чему‑то, чего никто другой не слышал. Потом резко обернулся, посмотрел прямо на Мэттью, и в этом взгляде не было ни любви, ни памяти, ни узнавания. Только холод. «Прости», — сказал он. И побежал. Не оглядываясь. Не думая. Просто рванул в темноту, будто она звала его по имени.
Родители проснулись от крика Мэттью. Дом наполнился светом, голосами, паникой. Они звонили в полицию, обзванивали друзей, метались по комнатам, хватая то куртку Кайла, то его тетрадь, будто эти вещи могли подсказать, куда он делся. Но Кайл просто исчез. Как будто ночь распахнула пасть — и проглотила его целиком.
Позже, когда Мэттью собирал его вещи, он нашёл под матрасом листок, исписанный тем самым мелким, нервным почерком, которым Кайл писал только в самые тяжёлые дни. Там было: «Оно говорит, что я должен уйти. Оно говорит, что если я останусь, случится что‑то хуже. Оно считает шаги. Оно знает, сколько осталось».
Кайл пропал. Из школы, из дома, из всех списков. В те годы о пропавших не писали в соцсетях, не вешали ориентировки в чатах. Всё было на бумажных стендах в супермаркете и на доске объявлений у почты. А через несколько месяцев пошли слухи про Кровогона. Сначала кто‑то видел тень в переулке, потом нашли следы на земле — будто кто‑то волочил что‑то тяжёлое. А потом начались сообщения.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 3
