Круг

Пять пробных встреч показали: да, годится, разве что нервишки подлечить надо. После стояния в круге все вместе ходили в баню. Там их ждали пиво, раки, по вторникам и четвергам — услужливая полнотелая Маша. Попарившись и сняв напряжение, они ложились на полки, и начинался разговор. Каждый говорил о своем, а других слушал вполуха, ровно настолько, чтобы сказать: я здесь, с вами.

— Хватит, — начинал Первый, — наработался! Сорок лет стажа, пашу, как лошадь! Устал. Раньше шутил — в могиле, мол, отдохну, а теперь не до шуток. Не хочу я не быть, мне бы спать только, да покрепче, спать и осознавать, что я есть. Вот и все, и никакая пенсия мне не нужна, пусть ей хоть подавятся, сволочи.

— Да, — говорил Второй.

— А все-таки как хорошо: сидишь ты за рулем своей ласточки, в салоне музыка играет, под колесами дорога стелется, ровная-ровная, а солнце на небе высоко-высоко! И такое, знаете ли, чувство накатывает — прямо сердце из груди вылазит, душа поет… Ехал бы и ехал!

— Я с Мариной два года назад расстался, — вступал Третий.

— Поругались — страсть, чуть не поубивали друг друга. Думал, век не прощу. А через месяц только о ней и думать мог: какая она заботливая, как с ней хорошо было… А грудь у нее какая, вы не поверите, а бедра… И руки, руки нежные: бывало, возьмет она меня, и чувствую: все — не могу больше, не могу… Она с Игнатовым сейчас, сыну уже два месяца. Курва, мать ее, а все бы отдал — лишь бы назад пришла!

За ним шел Четвертый.

— А мне немного надо, — говорил он, затягиваясь «Примой».

— Земли клочок да семян на первое время. И пойдет у меня все свое, родное — картошечка, капустка, клубнику, может быть, посажу. И никто меня с земли моей не сгонит, никто ее у меня не отнимет, как это в девяностые было. Нет уж, не будет такого. Кур заведу, порося, а смерть придет — так на своей земле помру, не на чужбине.

Были еще Пятый и Шестой, близнецы-братья. Эти думали одно на двоих, а говорили по очереди:

— Меня тетка взяла на воспитание, двоих было не потянуть… А я — детдомовский… Никогда, думал, брата не увижу… Ничего, братка, свиделись же напоследок… У меня рак, два месяца дают… Неоперабельный… Еще химию надо попробовать… Как же так: искал-искал, а тут… Терпи, братка… Круг… Да, круг… Не разлучимся…

И, наконец, седьмой был Чичерьин, и его монолог звучал тихо и растерянно, словно он, в отличие от остальных, не знал еще, чего ему хочется:

— Да вроде бы все есть, — качал он головой.

— Однако грызет что-то. Ночью проснусь — жена рядом, дочки в соседней комнате спят. Порядок. А выйду на кухню воды попить, так до утра и сижу, думаю. Вот кто я? Учитель, да. Кандидат. В ученые метил, было дело. Планов громадье, будущее мне пророчили светлое. Ну, где это будущее, где? Куда делось? А? Кто мне скажет?

Но никто ему, разумеется, не говорил. Оставалась одна надежда — на круг; может быть, когда он сомкнется, что-нибудь да выяснится.

За круг отвечали двое специалистов, Егор и Слава. Были это люди опытные, умелые. Цех себе они оборудовали в заброшенном паркинге — пустой бетонный зал, несколько прожекторов и сложная аппаратура. При первом знакомстве Чичерьина прогнали через несколько тестов, заставили раздеться догола и налепили по всему телу датчиков, таких холодных, что он при каждом их прикосновении вздрагивал.

— Ничего, — сказал Егор Первому, прослушав чичерьинское сердце.

— Бывали у нас и похуже.

— А что — много народу приходит? — спросили Чичерьин у Славы, после того, как с него закончили снимать показания.

— Ну да, — ответил тот, зевая.

— И все по-разному. Один в круг вставал, чтобы на гобое научиться играть. Другому «Тойоту» вынь да положь. Были из-за бабы, из-за пуделя… Был такой, которому вообще ничего не нравилось — этот ничто хотел.

— И получил? — спросил Чичерьин.

— Не жалуется, — Слава пожал плечами.

— Мы, если делаем, то на совесть.

Такой ответ кого угодно утешил бы, только не Чичерьина. В ночь перед последним стоянием он самым постыдным образом испугался. В квартире его, оставшейся после смерти отчима «двушке», было жарко, душно, и он не мог уснуть. «А правильно ли это?» — неотступно вертелось у него в голове.

— «Другие ведь живут как-то, и круги им никакие не нужны». Так он ворочался со спины на живот, пока не проснулась жена.

— Валер, ты чего? — спросила она сонным, чуть сиплым со сна голосом.

— Не спится?

Чичерьин повернулся к ней. Вот оно, ее лицо — такое близкое, такое родное. Теплые губы, карие глаза, ямочка на подбородке. Это вот — оставить?

— Знаешь, Свет, — сказал он, вздохнув.

— Ну его, этот круг…

Услышав это, жена совсем проснулась.

— Валера, ты уверен? — посмотрела она на него пристально.

— Ты ведь так хотел…

— А теперь не хочу.

— Точно?

— Точно. Давай спать.

— Ну, смотри, — сказала Света, обнимая его.

— Завтра ведь передумаешь.

— Нет, — ответил он.

— Нет. Подожди, дай я позвоню.

Он взял лежащий на тумбочке возле кровати телефон, набрал номер, подождал и сказал: