Круг

— Иван Анатольевич? Доброй ночи, извините, что так поздно. Что? Да, я помню. Просто тут такое дело… Извините, но я не могу. Да, уверен. Да. Доброй ночи, Иван Анатольевич, доброй ночи. Нет, не передумаю. Ох, ну хорошо, я готов выслушать все за и против, но все равно: вы мое решение знаете. До завтра. Да, в полдень. Спокойной ночи.

— Вот, — сказал он, положив телефон на место.

— А теперь — давай, как тогда…

Но жена была права: утром сомнения вернулись. Мало того, что Чичерьин чувствовал себя виноватым перед остальными шестью (особенно — перед близнецами), так еще и все вокруг казалось ему омерзительным. Яичница — дрянь, по телевизору — чушь, Света при дневном свете выглядит на десять лет старше, мать опять под себя сходила, и надо ее мыть, а девчонки — стервы малолетние, что одна, что другая.

В школе было не лучше — Карамышев опять игрался с телефоном, а Сатьянова, нисколько не смущаясь, прямо на уроке поправляла чулок. Урок никто не приготовил, как следует, дневники все дружно забыли дома, а в учительской завуч сделала Чичерьину выговор за несвежую рубашку.

— Преподаватель, — вещала она, — должен подавать учащимся хороший пример. Мы — образцовый лицей и не можем позволить, чтобы преподаватель русского языка выглядел подобным образом. И это не единственная к вам претензия, Валерий Яковлевич. Вот, посмотрите — и родительский комитет на вас жалуется. «Не может найти подход к нашему ребенку» — а ведь вы не мальчик, мой дорогой, должны уже сами знать, как работать с детьми. Да, я все понимаю: Вика Кудрявцева — девочка трудная, избалованная. Но задатки у нее хорошие, а главное, помните — не бывает плохих детей, бывают плохие учителя!

Скрепя сердце, Чичерьин согласился исправиться. Это был уже не первый разговор, и уж точно не самый неприятный. По крайней мере, его отчитали наедине, а не на глазах у коллег. Есть чему радоваться…

Дома его ждал сюрприз — на кухне сидел Первый.

— Садись, Валера, — указал он на табуретку.

— Выпьешь?

— Можно немного, — после некоторого раздумья сказал Чичерьин.

— Ну, я слушаю.

Старик налил ему рюмку, и, чокнувшись, они выпили.

— Нехорошо это, — начал Первый, прожевав соленый рыжик.

— Коллектив тебе доверился, а ты его подводишь.

— Иван Анатольевич, я не специально, — поднял руки в защитном жесте Чичерьин.

— Ей-богу, у меня и в мыслях не было никого обидеть. Просто так… ну, получилось.

— Получилось-шмалучилось! — передразнил его Первый.

— Так просто, Валера, ничего не получается. Значит, ты с самого начала относился ко всему несерьезно. А ведь это для людей последний шанс. У них ведь не так все, как у тебя — жена, дом, дочери — у них, кроме круга, ни на что надежды нет. Понимаешь ты это?

— Понимаю, — сказал Чичерьин.

— Но может быть кто-нибудь другой? Кто-нибудь, кому действительно надо?

— Того, кому действительно надо, искать придется. А времени нет. У Володи ночью приступ был, знаешь?

— Нет, — Чичерьин побледнел.

— И как он сейчас — нормально?

— Держится, — сказал Первый.

— Но это значит только одно: медлить нельзя. Это мы с Левой своего подождать можем, а у Володи с Мишей ждать никак не получится. Да ты и сам — разве не хочешь? Я понимаю — страшно. У самого поджилки трясутся. Но ты подумай, что тебя ждет, подумай просто! Я же ведь знаю, чего тебе хочется! Ты же, Валера, мечтатель, тебе что-нибудь великое подавай, как в книжках! Ну, а здесь вот, — он обвел рукою кухню, — где ты здесь великое найдешь? Ну, скажи, где? Тебе сколько, Валера — сорок годков уже? Все, считай, что отвоевался. Еще лет пять — и будешь, как я, на пенсию будущую работать…

— Не надо, Иван Анатольевич, — тихим голосом попросил Чичерьин.

— Я же сказал, что не буду. У меня жена…

Первый посмотрел ему прямо в глаза.

— Знаю, — сказал он.

— Имел уже честь… Повезло тебе с бабой, что уж говорить. Я, пока тебя не было, с ней поговорил. Она тебе только самого лучшего хочет. Значит, не пойдешь в круг, да?

— Нет, — сказал Чичерьин твердо.

— Не пойду.

— Тогда бывай, — Первый протянул ему руку.

— Не свидимся больше, понимаешь? Рад был знакомству.

— И я, Иван Анатольевич, — пожал руку Чичерьин.

— Я тоже очень рад.

Они простились, и Первый ушел. Едва за ним закрылась входная дверь, Чичерьин почувствовал прилив какой-то светлой грусти. Пусть достигнут они своего счастья, подумал он, садясь ужинать — а я и без круга как-нибудь проживу.

И так хорошо ему было и спокойно, что даже странный привкус еды никак его не насторожил. «Базилику Света положила, что ли?» — только он и подумал перед тем, как почувствовать ужасную слабость и провалиться в сон. Шестеро застали его лицом в тарелке с голубцами. Когда его поднимали, струйка сметаны с лица попала на рубашку.

— Вы все сделаете для него, да? — спросила у них Света.

— Мне это очень важно.

— Все, — пообещал Третий.

— Все, — сказал Второй.

А близнецы синхронно кивнули.