Фандом: Ориджиналы. Главный герой — отщепенец с дурной славой, который живёт на окраине деревни, как и полагается подобным личностям. Немудрено, что с ним решают расправиться, как только подвернулся случай.
50 мин, 4 сек 1590
Когда задули злющие метели, на печи молчун лежал только по ночам. На охоту его Олег ещё не брал, но давал мелкую работу по дому: наколоть лучины ножом, кинуть коням сена, сварить похлёбку из крупы и кусочков мяса. Больше Толя ни к чему не притрагивался, не заглядывал в ящик, не пытался снять меч со стены. Однажды Олег открыл ящик сам и, порывшись в нём, извлёк на свет флейту. Толя взял её, как будто не осознавая, что именно держит. Осколок прошлого вернулся к нему. Искушение было велико, да и Олег смотрел вопрошающе. Толя колебался, но руки его сами собой поднесли флейту к губам. Тут он испугался, что прошлое утянет его с собой, и чистая было нота превратилась в неумелый свист. Поняв, что больше ничего от него не добьётся, Олег забрал флейту и положил обратно в ящик. И заметил, что взгляд Толи теперь чаще останавливается на нём.
— Молчун, коли хоштешь, что прошло, не воротится боле. А коли не хоштешь, будет тя мучати. А по ме так добре взяти что ладно бы, а что худо — оставити и дале идти.
Толя задумался над его словами и долго не мог очнуться от их волшебства: «коли хоштешь, добре взяти». Что ему брать из той жизни, от которой осталась только память о горе и обиде? Толя забрался на печь в самый угол и стал мучить себя тяжёлыми мыслями: что будет, когда придёт весна? Он слышал, что варвары по весне приносят иноверцев в жертву своим богам и так радуются, что пережили зиму. Замирая, он представлял себе вырубленного из бревна идола, стоящего в чаще леса и смотрящего слепыми глазами без зрачков; представлял нож Олега, заносимый над собой, и тут понял, что ему совсем не страшно, а как-то даже уютно, как бывало в детстве, когда мать рассказывала старинные сказки про змеев и разбойников: кажется, вот-вот стукнет окошко, вот-вот покажется на пороге чудовище, но одеяло греет, материнский голос успокаивает и понятно, что никаких чудовищ на самом деле нет. Толя завозился на печи, Олег посмотрел, оторвавшись от работы:
— Чегой тебе, молчун?
Он показал на ящик. Олег понял сразу.
Толя сидел на печи, крепко держась за флейту и не видя ничего вокруг: всё расплывалось и дрожало у него в глазах.
— Молчун, коли хоштешь, что прошло, не воротится боле. А коли не хоштешь, будет тя мучати. А по ме так добре взяти что ладно бы, а что худо — оставити и дале идти.
Толя задумался над его словами и долго не мог очнуться от их волшебства: «коли хоштешь, добре взяти». Что ему брать из той жизни, от которой осталась только память о горе и обиде? Толя забрался на печь в самый угол и стал мучить себя тяжёлыми мыслями: что будет, когда придёт весна? Он слышал, что варвары по весне приносят иноверцев в жертву своим богам и так радуются, что пережили зиму. Замирая, он представлял себе вырубленного из бревна идола, стоящего в чаще леса и смотрящего слепыми глазами без зрачков; представлял нож Олега, заносимый над собой, и тут понял, что ему совсем не страшно, а как-то даже уютно, как бывало в детстве, когда мать рассказывала старинные сказки про змеев и разбойников: кажется, вот-вот стукнет окошко, вот-вот покажется на пороге чудовище, но одеяло греет, материнский голос успокаивает и понятно, что никаких чудовищ на самом деле нет. Толя завозился на печи, Олег посмотрел, оторвавшись от работы:
— Чегой тебе, молчун?
Он показал на ящик. Олег понял сразу.
Толя сидел на печи, крепко держась за флейту и не видя ничего вокруг: всё расплывалось и дрожало у него в глазах.
Страница 14 из 14
