Крылья ветра

Некоторых слепая судьба обделяет еще до рождения, в утробе матери, за мгновения до первого крика, стремящегося объявить о себе целому миру: Смотрите, это Я! Мое рождение это цепь трагических событий, божья кара за всех живущих на земле. Это были тяжелые роды, минутная асфиксия из-за неграмотности акушерки, и вот в неокрепшем мозге ребенка оборвалась какая-то важная цепь сложных химических преобразований, дающих радость жизни, движение и чувство завершенности созданию, носящему имя человека. В результате полный паралич, полурастительное существование, больше похожее на медленное угасание функций мозга. Рука, нога, глаз, ухо. Все это должно сосуществовать в одном теле, но теперь постепенно отказывает, и мой больной слух порождает тонкие аберрации звука, похожие на хриплый человеческий шепот. Глаза видят мельчайшие оттенки цвета, и однородная картина свежепобеленной стены чудесным образом распадается на географическую карту придуманной мною страны, где глубокие трещины служат устьями рек, возвышенности, оставленные нерадивыми строителями, превращаются в вершины гор, и весь этот мир живет только в моем сознании. Он не менее реален, чем тот, что виден из окна дома. В этом мире я король и одновременно самый низменный из всех рабов. Я всегда был один в этом коконе, сделанном из чертовски прочной скорлупы, и раньше мне даже казалось, что уже ничто не сможет поколебать мою веру в этот хрупкий мир детских сновидений и мечты. Но с течением времени болезнь прогрессировала, и нечто неизведанное вторглось в мои сны, зябкую, колышащуюся ткань фантазии и единственное утешение для ребенка-инвалида.

Мои сны всегда начинались одинаково: упоительной и волнующей картиной полета в бирюзовом небе. Я видел город, в котором родился, я видел струящиеся воды полноводных рек, туманные вершины гор все то, чего был лишен все годы жизни. А потом этот город стремительно увеличивался и заполнял собой все вокруг, он становился частью меня, вместе со своими обветшалыми домами, вытянутыми в струну дорогами и мостами. Я слышал порхание многочисленных крыльев, птицы слетались ко мне со всего города и кружились высоко в небе, ожидая какого-то особого сигнала, чтобы не раздумывая броситься вниз, навстречу каменным мостовым и неминуемой гибели. Но сны всегда заканчиваются, и я возвращался в унылую реальность, в мир без движения и надежд, таким же чужаком на этой земле, каким я был и раньше. Моя болезнь прогрессировала, и промежутки ясного сознания все чаще стали сменяться помрачением рассудка, если мои хрупкий мир и разбился, то я был обречен слышать звон его осколков каждый божий день. Я не знаю, что послужило толчком к обострению болезни, моя мать говорила, что всему виной мои странные сны, похожие на кошмары, но я сам никогда бы не променял ни один из них даже на целые годы спокойной жизни. Тот, кто летал, уже не сможет жить на земле.

Вот и приехала машина. Я услышал сильный хлопок дверью на противоположной стороне улицы, они приехали за мной, и сейчас в маленькой, полутемной прихожей прозвучит прощальный звонок, дающий старт моей новой жизни, жизни за гранью времен, жизни вне жизни, и пока теплится мое угасающее сознание, я буду бороться и мечтать о том дне, когда я выйду на улицу полусонного города и, вдохнув воздух полной грудью, отправлюсь навстречу приключениям, ожидающим меня впереди за туманным лесом, за синим морем.

Носилки медленно плывут вниз по высокой лестнице к яркому пятну, обозначающему выход. Кто-то держит меня за руку и поглаживает пальцы, наверное, это мать, она выходит проводить меня. Я не вижу ее лица, но чувствую, что она плачет и соленые слезы струятся по мертвенно-бледному лицу, неслышно падая на затоптанные доски пола. Она прощается со мной, ее пальцы сжимаются и исчезают там, за проемом двери, за раскрытыми створками окна, где-то в неподвижной темноте и печали. Там, где меня уже нет.

Сегодня десятое ноября, дни вновь потекли нескончаемой вереницей птичьих стай. Здесь все чужое, и серые стены давят на меня своей безумной силой, стремясь истоптать и уничтожить этот жалкий комочек живой материи, притаившийся в углу железного скелета кровати. Приходящая сестра что-то вкалывает в руку, и по телу разливается необычайная легкость; мысли, ясные и отчетливые, слипаются и превращаются в какую-то кашу из фраз, понятий и букв. Трамвайные линии пересекают эту плоскость на две части, и я вижу мелькание колес, тяжелых металлических дисков, они с грохотом проносятся мимо меня и вскоре полностью окружают меня своим лязгом, скрежетом и завораживающим мерцанием полированного металла. Воздух кажется таким густым, что его можно резать ножом и никаких птиц, никаких полетов, только один отупляющий скрежет металлических частей, как будто мой мозг пришел в движение и уносится куда-то вдаль, по бесконечным больничным коридорам на остановку по имени небытие.