Крылья ветра

Двенадцатое ноября. Я вновь вижу эти серые стены, покрытые паутиной мелких трещин, а дальше, в глубине, тяжелую скрипучую дверь с прозрачным стеклом, затянутым густой стальной сеткой. А там, за толстой матовой преградой, виден бесконечный коридор, постепенно уходящий в холодную, сумеречную зону, туда, где сливаются пол и потолок. Там двигаются бесплотные тени в белых одеждах, и рождается боль. Теперь она приходит каждый день в суматохе рождающегося в муках дня, с первыми криками пароходных гудков и надрывным стуком мостовых. И тогда в моей голове взрывается фейерверк огня, состоящий из блестящих раскаленных капель дождя, которые с жутким грохотом выбивают дробь на бетонном полу палаты. Возвращаются звуки, целый оркестр невидимых музыкантов старательно выводит замысловатую мелодию, которую неподготовленный слушатель назвал бы просто шумом ветра, шелестом осенних листьев или просто рабочим ритмом большого города. Мне кажется, так умирает разум, и постепенно меня покидает воля, мне безразлично мое теперешнее состояние и я просто плыву по воле ветра в далекую тихую гавань, которая станет моим последним приютом, где-нибудь на окраине больничной территории, в окружении скорбно согнувшихся ив и журчании ручья, пробившего себе дорогу в каменистой поверхности земли.

Тринадцатое ноября. Этой ночью медсестра не пришла. Я отчетливо начинаю понимать, что перестал осознавать ход времени. Только что оно было, и маленькая секундная стрелка на циферблате больничных часов завершала свой обычный, размеренный ход. А сейчас его просто нет. Стены становятся зыбкими и медленно колышутся в такт неслышимой музыке дождя. Вот они постепенно растворяются, угрюмая серая штукатурка стен сливается с багряным пламенем уходящего в небытие солнца, и в этот миг, короткий и прекрасный, за моими плечами вновь вырастают крылья и поднимают меня все выше и выше, над всем этим суетным миром. О, этот воздух… Он струится надо мною в легком вальсе, и я вновь вижу огромный город, а в нем полуслепые окна домов, они смотрят в небо и завидуют тому, кто поднялся выше крыш, выше облаков, выше пронизывающе-черного неба. Мой больной город, город, раскинувший в стороны щупальца своих мерцающих огней, город моего детства, медленно превращается в мираж, и остается только легкая дымка летнего костра. Она застилает мне глаза, я уже почти ничего не вижу, и весь мир проваливается в мертвящую черноту опустившейся на землю тьмы.

Где-то там, внизу, в невероятном далеке, светит в ночь безумный квадрат окна, и опустевшая постель одиноко белеет в углу комнаты. Все так же мерно колышутся занавески, и только ставни, как живые, хлопают о кирпичную кладку стены своими стеклянными крыльями, будто они тоже хотят улететь вслед за распахнувшимися в полночь крыльями ветра, такими же непостижимыми, как и весь этот мир, отражающийся в крохотной капле дождя на забрызганном подоконнике больницы.