Крысобог

Впрочем, впереди была ещё целая неделя плавания, к концу которого он впал в самоё чёрное уныние. Сидел на своей нижней койке в маленькой каюте, не выходя даже к столу. Попутчики-соратники-подельники теперь часто удалялись в буфет, оставляя его одного — опасались нарваться на извержение буквально выпирающей из него лютой злобы. И тут он вспомнил, что в его багаже есть одно снадобье. Он купил эту коробочку в петербургской аптеке, отдав рубль из суммы, которую его мама собрала, чтобы в ссылку он ехал на свой кошт, а не по этапу. Купил на всякий случай. Он никогда не увлекался наркотиками, да и алкоголь употреблял очень умеренно. Но, похоже, сейчас другого выхода у него не было. Покопавшись в чемодане, извлёк коробочку, повертел в руках, открыл и, как учли бывалые товарищи, высыпал щепотку белого порошка на тыльную сторону ладони. Быстро, чтобы не передумать, наклонился, сильно втянул носом.

Через пару минут в голове словно пронёсся ледяной вихрь — сознание заиндевело. Дурные мысли застыли и отступили. Сильно забилось сердце. «Хорошо», — бодро подумал он. Дыхание участилось. Он ощутил прилив радостной бодрости. Это чувство у него всегда возникало перед большими успехами, но сейчас было куда сильнее обычного.

Замелькали мысли, складывающиеся в неопровержимые доводы. Те, в свою очередь, оформлялись в чеканные фразы, готовые обрушиться на головы слушателей со всей присущей ему, когда он был в таком настроении, яростью и непреложной убедительностью. Но, на беду, слушателей не было.

Для закрепления эффекта он сделал ещё понюшку, только усугубившую его боевое состояние, и уже собирался идти в машинное отделение — агитировать тамошних пролетариев. Во что обойдётся ему такая эскапада, сейчас не думал.

Краем глаза он уловил в углу каюты призрачное движение. Слегка повернув голову, успел разглядеть мелькнувший хвост. В каютах крыс он ещё не видел, какая-то особо смелая, видимо… Что-то на границе зрения с другой стороны. На столике. Сидит и, сжавшись, глядит на него блестящими глазками. А вот ещё — выглядывает из-за сундука. И ещё…

Он не испытывал к этим зверькам омерзения, в тюрьме даже подкармливал их. А сейчас в его изменённом сознании вдруг родилась вздорная идея: серые пришли послушать его. А почему нет? Ведь сидят и не уходят, ждут чего-то… Но если ждут, он должен им сказать. Откашлявшись, как перед выступлением где-нибудь в рабочем кружке, он почувствовал прилив привычного ораторского угара.

— Това`ищи!

Сидя в трясущемся автобусе, человек отчётливо помнил каждое слово, сказанное им тогда. А на реке, на следующий день после того, как попутчики нашли его лежащим в каюте без сознания, не помнил ничего. Только красноватые блёстки повсюду — множество умных глаз. Пока перед ним всё не закружилось, и не настал мрак, он видел, что крысы внимательно слушают его, и — о Господи! — знал, что они всё понимают.

— П`авительства `азжигают вражду к к`ысам, площадные газеты тгавят к`ыс. Но к`ысы ничем и никогда не пгитесняли `абочих. И чем усерднее `азбойничье цагское п`авительство ста`ается посеять `ознь, недовеие и вгажду сгеди угнетенных им, тем больше лежит на нас всех, социал-демок`атах человеческих и к`ысиных, обязанность железной `укой и ост`ыми зубами смести с лица земли угнетателей!

А когда они делали на лошадях переход от маленькой пристани до Динлинска, ему всё время казалось, что кто-то тайно следует по их пути. Это беспокоило его. Он раздражённо выбросил полупустую коробочку далеко в реку, а из головы — память о множестве красноватых блёсток.

Много дремней подряд Долгохвоста мучили странные сны. Вообще-то, ему часто снились не то, что прочим семейским — гон за пищей и самками. Часто он видел, что и рассказать-то не мог. Пару раз, правда, пытался — когда был ещё совсем мелким — но бывал жестоко бит ровесниками. Может быть, тогда Семья и оттёрла его в задние.

Впрочем, в отличие от этих смутных тревожащих видений, его теперешние сны были ясны, чётки и понятны. Но очень страшны. В них он сперва даже не видел, только слышал. Он сознавал, что совершает дремень в своей неуютной норке, а кто-то огромный дышит ему в ухо. Долгохвост дёргался во сне, в панике воображая, что над ним стоит кот, или человек, или господин Укусь, но тут возникал Голос, и Долгохвост понимал, что ЭТО гораздо страшнее всех жутей. Мысль погружала его в чёрный морок, он не способен был больше двигаться или драться, только слушать.

— Ты мой любимый сын, Долгохвост, — уверял Голос, казалось, переполнявший всё пространство. — Лучший из Семьи, лучший среди всех Семей.

— Но почему тогда я задний? — осмеливался возразить он.

— Потому что лучшие — всегда задние, — отвечал Голос, и Долгохвост отчего-то понимал, что так оно и есть.