Ксенорадуга: ультрафиолет

Третий бог, видно, устал смотреть и своим длинным чёрными хоботком обвил Машала спереди. Эти хоботки не были гладкими, наоборот, их покрывали какие-то упругие выступы, и теперь они елозили по коже, в самом чувствительном месте. От такого нападения Машал сипло пискнул и упёрся обеими руками в лист. Три мелких бога и он сам заставили поверхность просесть, и теперь лист колебался, а с каждым движением тот хоботок, что был во рту, менял положение. Он то забирался почти в горло, то скользил по губам, то свивался, заставляя Машала шире открывать рот, и движение это было совершенно гипнотическим, движение и взгляд. Машал попытался отвести голову, но тут хоботок сократился — и ему в рот полилась жидкость странного сладко-терпкого пьяного вкуса. Движения во рту сразу стали куда приятнее, а член окреп, когда ещё немного жидкости влилось прямо в него через тонкую дырочку. Тот хоботок, что поглаживал ему зад, вдруг резко ткнулся внутрь и тоже влил жидкость. Машал решил было, что всё — но боги лишь готовили его, заставляли расслабиться, и им — видит само Солнце — это удалось.

В тело входило всё больше и больше, но теперь Машал не мог и думать о сопротивлении. Всё тело сладко ныло, горло буквально горело, а от медленно вползающего ребристого хоботка он уже не знал, как извернуться. Хоботок, мучивший ему член, расслабился, отпустил — и тоже начал протискиваться внутрь, в зад, то и дело цепляя выступами. В его бедный зад, кажется, можно было уже кулак просунуть, но боли не было, только резкие, странные рывки распирающего удовольствия, особенно когда выступы задевали… что-то. Машал не знал, что, он просто всхлипывал и сам отчаянно дёргал член, и сам насаживался на тот хоботок, который свился уже в тугой жгут во рту. Приходилось беспомощно раскрывать рот, запрокидывать голову, и тогда он заполнял спереди всё целиком, а сзади тоже заполняло, извивалось, вползало, так, что в какой-то миг Машал почувствовал движение снаружи живота. Он просто прижал ладонь, поскулив от возбуждения, и теперь чётко ощущал, как внутри, прямо под пупком, скользят толстые жгуты, переплетаясь, растягивая его, почти разрывая, но только проскальзывая ещё глубже.

Ночь скользила к раннему свету, когда двое из трёх богов удовлетворились им. Сначала один вытянул хоботок и раскрыл угольно-чёрные крылья — Машал даже не смог сделать жеста уважения, бессильно распластавшись. Он уже дважды выплескивался, но только зря елозил животом в собственном семени, богам этого было мало. Длинный хоботок второго бога, уходящий куда-то в глубину тела, едва не в желудок уже забравшийся, вдруг напрягся, стал жёстким, и Машал с рыданием выплеснул ещё несколько капель. Жёсткость сменилась наполненностью, слишком много, слишком… Хоботок потянулся назад, и Машал принял это с недостойным всхлипом облегчения. Тот бог, что никак не оставлял в покое его гудящий от удовольствия рот, тоже выдернул хоботок — и сладкий нектар брызнул Машалу на лицо. Бог благодарил его? Кто знает. Машал точно не знал, он сейчас и шевелиться не мог, провожая взглядом мелькающие алые пятна. Они быстро пропали из виду, и он теперь лежал на виду, в любовном узоре, в брызгах нектара, ощущая, как он струится между ног, смешиваясь с семенем.

Машал с трудом поднял крылья, подтянул ноги, как учила его сестра Моэм, и притворился совершенно отсутствующим — до тех пор пока лист, и заодно его спину, не начало пригревать утренним солнцем.

Самые опасные ночные твари уже ушли спать, а самые жуткие дневные — не проснулись. Надо уходить. Машал, с трудом передвигая ногами, подполз к самому краю листа — и засомневался, сможет ли сейчас лететь, если встать-то не может. Пришлось делать то, за что его вечно ругали воспитатели-мужчины — придумывать штуки. Несколько сплетенных волокон и пара сухих веточек дали опору его телу, петли из нитей, выдранных прямо из поверхности листа, помогли доползти до земли. На четырёх ногах он двигался медленно — но хоть как-то. Две свои, две деревянные, прямо как муравей.

На этой дороге муравьев не водилось, к счастью, разве что случайный разведчик забежит. Машал не чувствовал себя бойцом. Он себя вообще никак не чувствовал — низ живота едва ощущался, в горле все ещё было как льдом залито после такого посвящения. Наверное, дома его уже хватились и даже обрадовались, что самый нелепый из сыновей пропал.

Машал полз и жалел себя, но с пути не сворачивал, и стрёкот крыльев заставил его поднять голову.

— Младший! — Сама сестра, Защитница Моэм, пикировала с неба.

Она и не дала ему рухнуть на колени, поймав за плечо стальной хваткой. Приподняла — легко, как ребёнка, осмотрела. Ещё две защитницы рангом пониже опустились чуть в стороне, давая ей право разобраться с недостойным мальчишкой своего тона Фиоль.

Не говоря ни слова, она подхватила его на руки и понесла вперёд, даже не утруждаясь отматыванием костылей.