Ксенорадуга: ультрафиолет

Машал с трудом вникал, что происходит. Пусть его дважды обливали водой, пусть его с руганью отмыли от чужих узоров — да, это он помнил, и всё равно не мог собраться и прислушаться к голосам. Весь женский тон Фиоль собрался, и даже Верховная Мать и её Матери, гневно кричащие то друг на друга, то на Машала, то на неколебимо стоящую рядом Моэм. Сестра не шевелилась, не поддавалась на провокации, и Машал малодушно позволил ей решать, что с ним будет. Изгнание, казнь, жертвоприношение… всё, что так пугало, теперь растворилось где-то далеко, будто сладкий нектар жутких чёрных богов сделал его почти неуязвимым.

Верховная Мать тоже не шевелилась, и смотреть на неё было проще всего. Огромная, древняя, как старые зеленые горы на юге, вся изрытая следами посвящений и давних битв, округлая, она была одета лишь в длинную повязку, скрывающую изуродованное многими детьми лоно. Она внимательно смотрела на Моэм, и это тоже было хорошо — её взгляд был, словно чёрное пятно омута в реке, не отвести глаз. Моэм не отводила и не колебалась.

Верховная Мать подняла руку — и шум утих. Кто-то ещё гомонил, но её дёрнули за крыло, и гомон притих. Вдруг Машал понял, что он здесь — единственный из мужчин. Честь или приговор?

— Кто посвятил тебя, брат Моэм? — проговорила Мать формулу. — Я вижу, твоё тело принимало посвящение, но мои глаза стары, я не различу следов. Ответь сам.

— Мелкие боги. — Голос казался совсем чужим. Машал устало прикрыл глаза и продолжил. — Ночные боги с чёрными крыльями, на каждом крыле алая полоса и алое пятно. Я не знал таких раньше. Я не…

Жест остановил его попытку оправдаться, и Машал с радостью замолчал. Измученное горло требовало воды, а не разговоров, но воды никто не догадался ему дать, а просить не было сил.

— Эти боги пили твоё семя или твою кровь? — уточнила Мать, кажется, с тревогой. — Ты выглядишь едва живым.

— Нет, не кровь и не семя. Но их было трое, и этот нектар был очень странным. Они брали моё тело.

Задохнувшись от стыда, Машал напомнил себе, что сам вступил на этот путь. Мог бы срисовать узор Стражницы! Ох, дурак, дурак, правильно мастер не пускал его… Мать вновь прервала его размышления, будто краем взгляда видела душу насквозь, как чистую воду:

— Назови своё имя.

— Машал из тона Фиоль, — он уныло опустил фиолетовые крылья, — если тон ещё не отказался от меня.

— Тон не отказался, — с рычанием буркнула Моэм, — я и не подумаю отказываться от тебя!

Верховная Мать вновь остановила шум — не все были согласны с младшей из Стражниц тона.

— Машал из рода Фиоль, ты прошла посвящение. Теперь ты сестра Машал. Среди Матерей тебе нет места. Среди Стражниц — тоже.

Пока Машал пытался осознать, что ему только что сказали, кто-то по властному знаку Матери выступил вперёд. Кто-то, кого он никогда не видел — чёрная ткань, алые пятна краски, огромные бешеные синие глаза, узкие, как у него самого, мужские черно-красные крылья, но несомненно женская фигура… Незнакомый тон, и так похоже на ночных богов!

— Хаула примет тебя в свой дом, сестра Машал.

Мать поднялась, чтобы выйти, и собрание кончилось. Все тихо разошлись, подавленные, тихо переговаривающиеся, кроме Моэм, Хаулы, да самого Машала, в бесконечном ступоре от такого решения ещё даже не поднявшегося для поклона.

— Сестра, — Хаула хмыкнула, — кровопийцы хорошо обработали тебя. Пойдём, тебе нужно поспать.

Моэм подняла Машала на руки — снова как ребёнка, — и понесла вперёд, а Хаула не спорила. Машал, плавно засыпая, вдруг понял — больше никаких испытаний, никаких муравьёв, никакого мастера Каифа!

— Я знаю, как вычистить Паучье чрево, — прошептал он, засыпая, и впервые над ним никто не рассмеялся.

— Расскажешь, когда проснёшься, — уронила Хаула спокойно, — из тебя выйдет отличный шаман, новая сестра.