Фандом: Ориджиналы. Проклятое колено ныло. И ладно бы бандитская пуля, как подобало бы хорошему криминальному психологу, а то ведь просто упала. Поскользнулась на какой-то тухлой помидорине в переулке, когда удирала от рецидивиста Петраке.
115 мин, 16 сек 15120
Значит, всё серьёзно. Всё плохо так, что хуже некуда. Если бы я нужна была ему живой, он бы снял наручники, чтобы я могла облегчиться и унять ноющую боль от вывернутых назад рук. А теперь он снимет их только после моей смерти, потому что они и помогут сдержать моё возможное сопротивление. В мусорное ведро дружбу, попойку и работу бок о бок.
«Тр?сы проклятые… — пожаловалась в голове Памела Хойда. — Продались за деньги!» Нельзя с ней было не согласиться.
Я знала, что сейчас все камеры пустуют. Как назло завсегдатаи моего «номера», провонявшего хлоркой вперемежку с немытым телом — буйные алкоголики Бузой проходят курс реабилитации в наркологическом диспансере. Вора Оничану две недели назад перевезли в кпз в Констанцу, ближе к зданию суда жудеца. Мелкое хулиганьё, разрисовывающее здания, взял на поруки местный прапорщик в отставке. Никого. Ни единого свидетеля. И телефон мой на подоконнике дома у покойного Леви.
Я легла на пол, длинно выдохнула и прижала колени к груди. Закрыла глаза и пропустила через кольцо рук ягодицы. Теперь запястья оказались под коленками. Тут ведь главное не паниковать. Ну, подумаешь, убьют. Что уж теперь? Все умирают. А у тебя, Кася, ни семьи, ни котёнка, ни даже фикуса любимого — никто не заплачет, не опечалится. Кремирование за счёт государства. Прах по ветру.
Так… согнуть ногу в колене и выгнуться до предела. Прижать голень к бедру, просунуть над цепью… как больно мышцы… кроссовка… лодыжка прошла, дальше… колено… есть! Теперь вторая нога…
Если рассуждать логически, Сабир сам в разговоре подтвердил свою причастность к убийству Николы Прутяну. А значит, он вполне может быть одной из следующих жертв мстителя… дьявола… лидерца… скараоцке. Мариана. Что это даёт мне? Время выжить. Огромную такую колбу часов, в которой песок постепенно высыпается вниз сквозь узкую стеклянную талию. И когда упадёт последняя песчинка, время будет на исходе. И время бежит, идёт, пересыпается. Потому что Мариан, что весьма некстати, выходит на свои акты свершения мести по ночам. А сейчас только утро. Утро. Грязный пол. Наручники. И слепая надежда, что дьяволу позволено вершить правосудие при свете дня.
В пустом участке голос Сабира эхом отдавался от стен, разносился в коридоре, выкрашенном в унылый тёмно-синий цвет, перед толстыми решётками камер. И был он страшно-спокоен и даже немного грустен.
— Буна зива… мне нужен патологоанатом для составления экспертизы. И судмедэксперт. Да. Да, срочное. Вызывайте из отпуска. У меня здесь убили местного патологоанатома. Криминалист Деменитру с катушек слетела. Оказалась в сговоре с приёмным сыном Папандреу. Её по горячим следам взял. Да, на месте преступления. Рядом с трупом…
Да какие там показания… пришлось оружие применить, она буйная оказалась. Сейчас и врачи подъедут смерть констатировать… угу, да… да… работа такая. Жду.
И тут время закончилось. Последняя песчинка увенчала собой горку остальных.
Когда Сабир появился перед камерой, мои руки, скованные наручниками, уже были спереди. Дибре одобрительно хмыкнул и достал из кобуры табельный.
— Думаешь, тебе это поможет?
В тишине пустого участка эхо звонко разнесло щелчок отведённого бойка. Всё. Конец.
— Подожди… Сабир! не на…
Оглушительно грохнули выстрелы. И вдруг со страшной силой ударило в грудь. А потом в живот. Меня отбросило к стене, и я сползла на пол, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Каждый вдох давался со страшной болью. Решётка и Сабир подёрнулись мутной плёнкой. Почернели. А потом совсем пропали.
Потому что я умерла.
Весь мир стал одной пульсирующей болью: чёрной, с белыми вкраплениями ноющих вен. Звуки доносились издалека, с эхом, будто сквозь толщу воды. А я лежала на самом дне, тёмном и глухом, и только где-то там, высоко, колыхался мутный, нечёткий свет. Рядом кто-то что-то говорил. Кто-то злобно кричал. И я качалась на волнах боли, помирая от тошноты — мотало то туда, то сюда. Вправо. Влево. Ввеерх! Вниз… боль… но…
— …нитевидный… надо…
— …сколько кубиков? Нет, давай…
— …бесполезно! И-вэ-эл! И-вэ-эл!
Пахло отвратительно: кровью и смертью. Ещё какой-то химией, как обычно пахнет в больницах, и резко — спиртом. И я всё помнила. Как умер Леви — ощутив на себе всю боль и ужас Николы Прутяну. Как меня застрелил Сабир — в сердце и куда-то в живот, чтобы наверняка, чтобы без последнего свидетеля. Помнила, что Мариан не пришёл, потому что днём нечистой силе убивать, наверное, не положено. Инструкции. Субординация. Устав… и как-то хреново попрощались…
Поэтому когда колыхающиеся пятна где-то там наверху сложись в лицо Мариана, я поняла: предсмертная галлюцинация. Вся жизнь проплывает перед глазами. И сразу стали понятны его слова: «у нас и без того мало времени». Мало, чёрт тебя дери, мало! Я даже стиральную машинку в ремонт отправить не успела!
— Кассандра… — негромко позвал он.
«Тр?сы проклятые… — пожаловалась в голове Памела Хойда. — Продались за деньги!» Нельзя с ней было не согласиться.
Я знала, что сейчас все камеры пустуют. Как назло завсегдатаи моего «номера», провонявшего хлоркой вперемежку с немытым телом — буйные алкоголики Бузой проходят курс реабилитации в наркологическом диспансере. Вора Оничану две недели назад перевезли в кпз в Констанцу, ближе к зданию суда жудеца. Мелкое хулиганьё, разрисовывающее здания, взял на поруки местный прапорщик в отставке. Никого. Ни единого свидетеля. И телефон мой на подоконнике дома у покойного Леви.
Я легла на пол, длинно выдохнула и прижала колени к груди. Закрыла глаза и пропустила через кольцо рук ягодицы. Теперь запястья оказались под коленками. Тут ведь главное не паниковать. Ну, подумаешь, убьют. Что уж теперь? Все умирают. А у тебя, Кася, ни семьи, ни котёнка, ни даже фикуса любимого — никто не заплачет, не опечалится. Кремирование за счёт государства. Прах по ветру.
Так… согнуть ногу в колене и выгнуться до предела. Прижать голень к бедру, просунуть над цепью… как больно мышцы… кроссовка… лодыжка прошла, дальше… колено… есть! Теперь вторая нога…
Если рассуждать логически, Сабир сам в разговоре подтвердил свою причастность к убийству Николы Прутяну. А значит, он вполне может быть одной из следующих жертв мстителя… дьявола… лидерца… скараоцке. Мариана. Что это даёт мне? Время выжить. Огромную такую колбу часов, в которой песок постепенно высыпается вниз сквозь узкую стеклянную талию. И когда упадёт последняя песчинка, время будет на исходе. И время бежит, идёт, пересыпается. Потому что Мариан, что весьма некстати, выходит на свои акты свершения мести по ночам. А сейчас только утро. Утро. Грязный пол. Наручники. И слепая надежда, что дьяволу позволено вершить правосудие при свете дня.
В пустом участке голос Сабира эхом отдавался от стен, разносился в коридоре, выкрашенном в унылый тёмно-синий цвет, перед толстыми решётками камер. И был он страшно-спокоен и даже немного грустен.
— Буна зива… мне нужен патологоанатом для составления экспертизы. И судмедэксперт. Да. Да, срочное. Вызывайте из отпуска. У меня здесь убили местного патологоанатома. Криминалист Деменитру с катушек слетела. Оказалась в сговоре с приёмным сыном Папандреу. Её по горячим следам взял. Да, на месте преступления. Рядом с трупом…
Да какие там показания… пришлось оружие применить, она буйная оказалась. Сейчас и врачи подъедут смерть констатировать… угу, да… да… работа такая. Жду.
И тут время закончилось. Последняя песчинка увенчала собой горку остальных.
Когда Сабир появился перед камерой, мои руки, скованные наручниками, уже были спереди. Дибре одобрительно хмыкнул и достал из кобуры табельный.
— Думаешь, тебе это поможет?
В тишине пустого участка эхо звонко разнесло щелчок отведённого бойка. Всё. Конец.
— Подожди… Сабир! не на…
Оглушительно грохнули выстрелы. И вдруг со страшной силой ударило в грудь. А потом в живот. Меня отбросило к стене, и я сползла на пол, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Каждый вдох давался со страшной болью. Решётка и Сабир подёрнулись мутной плёнкой. Почернели. А потом совсем пропали.
Потому что я умерла.
Весь мир стал одной пульсирующей болью: чёрной, с белыми вкраплениями ноющих вен. Звуки доносились издалека, с эхом, будто сквозь толщу воды. А я лежала на самом дне, тёмном и глухом, и только где-то там, высоко, колыхался мутный, нечёткий свет. Рядом кто-то что-то говорил. Кто-то злобно кричал. И я качалась на волнах боли, помирая от тошноты — мотало то туда, то сюда. Вправо. Влево. Ввеерх! Вниз… боль… но…
— …нитевидный… надо…
— …сколько кубиков? Нет, давай…
— …бесполезно! И-вэ-эл! И-вэ-эл!
Пахло отвратительно: кровью и смертью. Ещё какой-то химией, как обычно пахнет в больницах, и резко — спиртом. И я всё помнила. Как умер Леви — ощутив на себе всю боль и ужас Николы Прутяну. Как меня застрелил Сабир — в сердце и куда-то в живот, чтобы наверняка, чтобы без последнего свидетеля. Помнила, что Мариан не пришёл, потому что днём нечистой силе убивать, наверное, не положено. Инструкции. Субординация. Устав… и как-то хреново попрощались…
Поэтому когда колыхающиеся пятна где-то там наверху сложись в лицо Мариана, я поняла: предсмертная галлюцинация. Вся жизнь проплывает перед глазами. И сразу стали понятны его слова: «у нас и без того мало времени». Мало, чёрт тебя дери, мало! Я даже стиральную машинку в ремонт отправить не успела!
— Кассандра… — негромко позвал он.
Страница 28 из 31
