Велико и ужасно творение моё. Все краски и красоты мира вмиг покажутся вам серостью и ничтожность, когда воззрите вы его. Гниль и сырость растекаются в ваших душах, усмирите гордыню свою и вознесите меня к небесам, подарив мне славу и величие.
Добавить в моё избранное
8 мин, 20 сек 3168
Когда сомкнуться веки мои на смертном одре, когда поднимусь я на трон свой кровавый по ступеням, сложенных из ваших тел, вы поднимите глаза свои невидящие к небесному своду и узрите… внемлите мне… я сам Бог! Каждая плесневеющая клетка плоти вашей устремится ко мне, пресмыкаясь предо мной. Я покрою части тел ваших воском, а суставы ваши окроплю маслом и ржавчиной, ибо вы станете марионетками в руках моих. Вырывая свои внутренности, волоча свое жалкое существо к моим ногам, будто бездомные собаки, раздавленные под колесами машины, вы будете кланяться мне. Вы станете безмерно счастливы, отдавая свои жизни мне — своему Богу!
— Валентин Сергеевич, в который раз перечитываю это письмо и понять не могу, что он в виду-то имел?
— Андрей с озадаченным лицом без стука ворвался в кабинет начальника.
— Андрюша, когда ты стучаться, наконец, научишься? Не мельтеши перед глазами, присядь, — Валентин Сергеевич раскурил резную трубку с ароматным табаком и взял листок бумаги из рук Андрея.
Прочитав содержание письма, Валентин Сергеевич нахмурил брови. Он долго сидел, склонившись над листом, вновь и вновь перечитывая его содержимое.
— Андрюша, адрес какой на письме был обратный? Принеси-ка мне конверт.
Андрей принес начальнику конверт и нервно сглотнул подступивший к горлу комок.
— Валентин Сергеевич, страшные вещи пишет этот художник, имя он не подписал, назвался на конверте Кукловодом. Я понимаю, что художники люди со странностями, но тут дело уже криминалом каким-то попахивает. Может, в полицию обратимся, а?
— Андрей, успокойся, бывал я на выставках художника этого. Рисует он, мягко говоря, безвкусно. Года три подряд он в местной филармонии своих птичек накаляканных выставлял, купили, может быть, за все время пару картин для каких-нибудь сереньких офисов. А полгода назад он выставочный зал арендовал. Полотен тридцать там висело, трупы расчлененные нарисованы, головы восковые в витринах стоят, какие-то банки с кровью под потолком развешены. Мрак, в общем, сплошной. Так его и не признали, а славы ему хочется. Вот и добивается ее любыми путями.
— Дело в том, что в конверте к письму этому палец прилагался отрезанный. Раствором каким-то пропитанный.
— Ван Гог себе ухо когда-то отрезал, этот — палец отрубил, ничего удивительно.
— Валентин Сергеевич, но палец-то женский!
— Андрей протянул начальнику целлофановый сверток и вытер, проступивший от волнения, пот со лба.
— М— да, Андрюшенька, дела… — задумчиво произнес главный редактор небольшой, но популярной областной газеты «Жизнь города N» Валентин Сергеевич Виноградов, — давай-ка вот что с тобой сделаем, друг мой, завтра бери свой фотоаппарат и поедем в гости к этому, так называемому, Кукловоду.
На следующий день небольшой серебристый внедорожник ехал по загородной дороге к небольшой глухой деревеньке, где проживал некий художник. Андрея с самого утра била сильная дрожь, зубы стучали друг о друга, по спине струился холодный пот. Мобильник, как назло, перестал ловить еще на середине пути. Вертя в руках шнурок от толстовки, он пытался сосредоточиться на рассматривании осенних пейзажей сквозь окно машины. Дорогу порядочно размыло от шедшего всю ночь дождя, поэтому их путь оказался гораздо длиннее, чем они ожидали.
Лицо Валентина Сергеевича, как обычно, не выдавало почти никаких эмоций, трудно было сказать, волновался ли он, либо испытывал полное безразличие к этой поездке. Машину слегка занесло на повороте, невдалеке показалась деревня. Дома в деревне были полуразрушенные, с низкими окнами и просевшими крышами. Видно было, что здесь никто не живет. Валентин Сергеевич остановил машину возле единственного домика, в окнах, которого виднелся свет. Домик был перекошен и как-то сгорблен, за воротами заблеяла коза. Вскоре послышались шаркающие шаги и из дверки в воротах вышла маленькая, такая же сгорбленная и перекошенная, как ее дом, старушка.
Она тут же заулыбалась беззубым ртом и настойчиво стала приглашать их в гости, но, услышав о художнике, махнула рукой в сторону пригорка за деревней и тут же скрылась за воротами. Проехав еще немного, мужчины оказались около небольшого, выкрашенного в синий цвет, домика с резными ставнями на окнах. Валентин Сергеевич постучал в ворота. Ответа не последовало. Он толкнул дверь и она поддалась.
Дверь в дом тоже оказалась открыта. В нос ударил резкий, неприятный запах. Андрей выругался и, сплюнув на землю, вошел в прихожую. Мужчины долго обходили дом и его окрестности, но, казалось, что в доме давно уже никто не живет.
— Валентин Сергеевич, может, поедем обратно? Нет тут никого, — взмолился Андрей.
Но начальник, казалось, его не слышал. Он надел очки и пристально рассматривал фотоальбомы, лежавшие на пыльном столе в гостиной. «Интересно, странно, забавно» — то и дело приговаривал Виноградов.«Андрюша, посмотри-ка сюда» — Валентин Сергеевич протянул ему толстый альбом в бордовом бархатном переплете.
— Валентин Сергеевич, в который раз перечитываю это письмо и понять не могу, что он в виду-то имел?
— Андрей с озадаченным лицом без стука ворвался в кабинет начальника.
— Андрюша, когда ты стучаться, наконец, научишься? Не мельтеши перед глазами, присядь, — Валентин Сергеевич раскурил резную трубку с ароматным табаком и взял листок бумаги из рук Андрея.
Прочитав содержание письма, Валентин Сергеевич нахмурил брови. Он долго сидел, склонившись над листом, вновь и вновь перечитывая его содержимое.
— Андрюша, адрес какой на письме был обратный? Принеси-ка мне конверт.
Андрей принес начальнику конверт и нервно сглотнул подступивший к горлу комок.
— Валентин Сергеевич, страшные вещи пишет этот художник, имя он не подписал, назвался на конверте Кукловодом. Я понимаю, что художники люди со странностями, но тут дело уже криминалом каким-то попахивает. Может, в полицию обратимся, а?
— Андрей, успокойся, бывал я на выставках художника этого. Рисует он, мягко говоря, безвкусно. Года три подряд он в местной филармонии своих птичек накаляканных выставлял, купили, может быть, за все время пару картин для каких-нибудь сереньких офисов. А полгода назад он выставочный зал арендовал. Полотен тридцать там висело, трупы расчлененные нарисованы, головы восковые в витринах стоят, какие-то банки с кровью под потолком развешены. Мрак, в общем, сплошной. Так его и не признали, а славы ему хочется. Вот и добивается ее любыми путями.
— Дело в том, что в конверте к письму этому палец прилагался отрезанный. Раствором каким-то пропитанный.
— Ван Гог себе ухо когда-то отрезал, этот — палец отрубил, ничего удивительно.
— Валентин Сергеевич, но палец-то женский!
— Андрей протянул начальнику целлофановый сверток и вытер, проступивший от волнения, пот со лба.
— М— да, Андрюшенька, дела… — задумчиво произнес главный редактор небольшой, но популярной областной газеты «Жизнь города N» Валентин Сергеевич Виноградов, — давай-ка вот что с тобой сделаем, друг мой, завтра бери свой фотоаппарат и поедем в гости к этому, так называемому, Кукловоду.
На следующий день небольшой серебристый внедорожник ехал по загородной дороге к небольшой глухой деревеньке, где проживал некий художник. Андрея с самого утра била сильная дрожь, зубы стучали друг о друга, по спине струился холодный пот. Мобильник, как назло, перестал ловить еще на середине пути. Вертя в руках шнурок от толстовки, он пытался сосредоточиться на рассматривании осенних пейзажей сквозь окно машины. Дорогу порядочно размыло от шедшего всю ночь дождя, поэтому их путь оказался гораздо длиннее, чем они ожидали.
Лицо Валентина Сергеевича, как обычно, не выдавало почти никаких эмоций, трудно было сказать, волновался ли он, либо испытывал полное безразличие к этой поездке. Машину слегка занесло на повороте, невдалеке показалась деревня. Дома в деревне были полуразрушенные, с низкими окнами и просевшими крышами. Видно было, что здесь никто не живет. Валентин Сергеевич остановил машину возле единственного домика, в окнах, которого виднелся свет. Домик был перекошен и как-то сгорблен, за воротами заблеяла коза. Вскоре послышались шаркающие шаги и из дверки в воротах вышла маленькая, такая же сгорбленная и перекошенная, как ее дом, старушка.
Она тут же заулыбалась беззубым ртом и настойчиво стала приглашать их в гости, но, услышав о художнике, махнула рукой в сторону пригорка за деревней и тут же скрылась за воротами. Проехав еще немного, мужчины оказались около небольшого, выкрашенного в синий цвет, домика с резными ставнями на окнах. Валентин Сергеевич постучал в ворота. Ответа не последовало. Он толкнул дверь и она поддалась.
Дверь в дом тоже оказалась открыта. В нос ударил резкий, неприятный запах. Андрей выругался и, сплюнув на землю, вошел в прихожую. Мужчины долго обходили дом и его окрестности, но, казалось, что в доме давно уже никто не живет.
— Валентин Сергеевич, может, поедем обратно? Нет тут никого, — взмолился Андрей.
Но начальник, казалось, его не слышал. Он надел очки и пристально рассматривал фотоальбомы, лежавшие на пыльном столе в гостиной. «Интересно, странно, забавно» — то и дело приговаривал Виноградов.«Андрюша, посмотри-ка сюда» — Валентин Сергеевич протянул ему толстый альбом в бордовом бархатном переплете.
Страница 1 из 3
