Кукушкины дети

— Заткнись. Никаких «ты» в отделении агентства. Никаких«помнишь». Всё оставляем за стенами. Отец что, не объяснял?

— Объяснял, сэр. — Калифа, вытянув ноги, облокачивается на стену: отец не просто объяснял, отец просил передумать — не раз и не два, долго, убедительно, громко почти. Мол, не дело это для женских рук — ловить предателей и убийц.

— Вот и договорились.

— Сэр, вы так и не вернули мне приставку. И в последний приезд — три года тому — обозвали меня шкетом. Жду объяснений.

— А как же тот апельсин, который ты стянула перед ужином, а я промолчал? Он, кстати, был мой.

— Ну-у… — Калифа старательно протирает очки и смотрит в сторону.

Спандам тушит сигарету об пепельницу не глядя и глотает пополам с дымом смешок.

— У тебя ведь такая хорошая память, сестрёнка.

Сила

— Да, влип ты по уши.

— Спасибо за напоминание, — хрипло и равнодушно говорит Луччи, облизывая пересохшие губы. — Ты пришёл читать мне нотации?

— Гадкий мальчишка. Я, если хочешь знать, из-за тебя из штаба сорвался. — Спандам, раздражённо вздохнув, перебирает пальцами — признак подавленной нервозности, — явно не собираясь сокращать расстояние. — Не хочешь обратиться к начальнику повежливее?

— Никакой ты мне не начальник. Я всего лишь заменяю сейчас в твоём отделе покойного старика Фанкфрида.

Развязавшиеся волосы щекочут шею и лоб.

Луччи молча смотрит на руки — не хочется смотреть в эти серые глаза снизу вверх: одна кисть перевязана с антисептиком, рассадил об канат до крови, и дрожи, сменившейся на молчаливое выжидание — туда, быстрее, на ринг, за синяками, за кровью из носа, за хрустом костей, за знанием того, что ты живой, а не тупая выученная машина из плоти и крови, — уже давно нет.

Хаттори, вечно чистый, хлопая снежно-белыми крыльями, беспечно впархивает в приоткрытую дверь и, что-то дружелюбно проурчав, привычно садится на смуглое запястье.

— Хреновый из тебя разведчик. Как ты влип в историю с вольной борьбой на ринге?

— Побил одного на улице рядом. — Луччи не глядя пальцем чешет голубю шейку. — Позвали. Дали денег. Понравилось.

— Болван. — Начальник, длинно выдохнув, раздражённо запускает худые пальцы в воротник, теребя застёжку. — Ты доигрался. Этим вечером идёшь против Минотавра.

Луччи вспоминает всё, что слышал о противнике — говорят, тот выше на полголовы и много тяжелее, снова лижет губы — во рту тоже сухо и жарко, — и знает: улыбнулся бы, кабы умел, радостно.

Да только не умеет радоваться. Не получается. Будто ущербный какой-то.

Молодой агент Роб Луччи, ещё нет двадцати лет за плечами — крепкий, здоровый, закалённый, хоть сутки на холоде проспать, хоть задавить в стол до хруста чей-то кулак — ненавидит неполноценных людей: человек против него десятью годами старше, много слабее и с рождения болен малокровием — оба хорошо знают это, хватит пары секунд, одной руки и одного сжатия, чтоб оборвать дыхание, — но этот человек сейчас решает — и это тоже знают они двое: тот, кто плывёт по течению, и тот, кто его ломает.

Какое же это счастье — не ради, а для. Не ради общего блага, а для самого себя — сочно разворотить чью-то скулу под вой, внутренний всплеск удовлетворённого наслаждения и крики людей за полосой ограды.

Пускай это и так скоротечно, лишь развлечение, поддержание легенды на положении шпиона.

— Побью его, — напевно тянет Луччи, скаля зубы. — Да, точно. Сломаю все рёбра.

Хаттори слетает с плеча и перекочёвывает на дверь — чистить пёрышки.

— Ах, смешно. — Спандам не улыбается. — Ну, я лично взгляну на это. Почти все ставят не на твой выигрыш, знаешь это?

— Что значит — «почти»?

— Это значит, что я поставил на твой выигрыш.

— Настолько мне веришь, что ль?

— Нет. Просто это выйдет дороже.

Прежде Луччи бы еле удержался, чтобы не выплюнуть грязное обидное оскорбление, да только сейчас предвкушение ночного боя на душном ринге, невиданно тяжкого, способного разогнать застоявшуюся кровь, застит глаза сильнее и ярче.

— Ладно. Я поставил на твою жизнь.

— Кто ты вообще, чтоб так решать? — Руки на автомате с хрустом разминают ноющие костяшки. — Римский патриций в колизее? Я просто развлекаюсь.

— Я отвечаю за все твои цацки, учти. Можешь хоть свалиться там, вот только…

— Надоел! Иди к чертям. — Луччи сухо сплёвывает. — Я сам отвечу за свою голову, Грейджой. Здесь ты мне не хозяин.

Спандам улыбается — явно и торжествующе; через правый висок и край скулы ухмылку заметно кривят старые следы тонких шрамов.

— Я сейчас такой же зритель, как и вся эта распальцованная шваль. Если выживешь и положишь Минотавра на лопатки, я откажусь от выигрыша и возьму тебя.

Внутренняя струна обрывается, и Луччи недоуменно поднимает глаза — взглядом во взгляд.

— Что? Серьёзно?

— Или тебя изобьют до полусмерти, или будешь работать в моём отделе. Решай уже, Роб. Мне нужны такие, как ты.

Луччи закрывает воспалённые глаза: в голове сквозь багровый полусумрак и звенящую пустоту всплывает образ тёмного карпа, плывущего по дну реки против течения.

Вот только этот карп — не он.

— Раунд!