Фандом: One Piece. AU. Агентство Пинкертона. Девятый отдел для особых поручений. В тихом омуте, уж право слово, наверняка полным-полно чертей.
76 мин, 36 сек 3467
Калифа лучше всех знает; недознакомый, недобрат не останавливается после в их пригороде, сразу почти возвращается на работу — но прямо из Осло, по дате видно, присылает на адрес больницы, на фамилию Ибсен фотографии, одну смазанную немного, и сложенное вчетверо письмо — записку уж скорее, пара слов карандашом на листке из блокнота.
«Выздоравливай, красотка. Больницы то ещё дерьмо».
Локоть болит от катетера, живот ноет, а Калифа сидит на койке, смаргивает слёзы неудавшегося счастья, шмыгает носом и улыбается.
Хорошо знает: из Стокгольма прямиком в Осло, без заезда в пригород к югу, добираться куда дешевле.
«Где ты, где ты?» — бегает Калифа после ужина, на котором гость даже не досидел толком до чая; мне так хочется рассказать ещё и тебе, как мы ставили«Гамлета» Шекспира.
Спандам, непривычно тихий, сидит на бетонном заборе в незастёгнутом пальто и, ссутулясь и вытянув ноги, хмуро и размеренно курит в наветренную сторону. Непривычно видеть его таким: в прошлый раз он почти шутил и много рассказывал о дурацких случаях на госслужбе, да и на второй день дома не ночевал, — рослая красавица Грета, дочь аптекаря, краснела и смеялась, когда Спандам ловко перехватил её запястье над прилавком и галантно поцеловал пальцы, а сам он тем же вечером, потянув Калифу за щеку, певуче сообщил, что его ждёт срочная работа.
— Дай попробовать. — Калифа ловко подтягивается на локтях и, привычно закинув ногу — всё-таки в штанах это удобно — залезает усесться рядом.
Спандам смотрит свысока и отворачивается, затягиваясь особенно долго и явно раздражённо; обычно он не курит часто — только когда его что-то беспокоит, и Калифа уже давно знает, что выспрашивать у него причину — всё одно что швырять в бетонную стену высушенный горох.
— Не дам. Иди пей сок.
— Ну, пожалуйста!
— Мала ещё курить.
Калифе обидно: ей почти четырнадцать. Скоро будет ровно в два раза младше.
— Один разок!
— Какого чёрта всем малолеткам так хочется курить? — Спандам закатывает глаза с видом человека, посаженного присматривать за вечно орущим ребёнком.
— Это выглядит круто.
— Это не круто. От сигарет болит голова.
— А почему тогда ты куришь?
— Потому что жизнь — дерьмо.
Калифа удручённо опускает голову после настолько исчерпывающего ответа.
— Ну, раз так хочешь, один раз дам затянуться. Только учти, тебе не понравится.
Девчонку уже прочно разбирает задор, и она ловко ворует сигарету и лезет за зажигалкой.
— И пускай!
Спандам подозрительно долго не язвит и даже не пытается что-то сказать — просто смотрит с очень заинтересованным видом, щуря тёмные серые глаза; Калифа хмурится, чиркая металлической крышкой и пытаясь понять, что же случится — но теряет это из виду, когда, задохнувшись торопливым глотком кислого и невероятно противного дыма, жалко и долго кашляет, чуть не сверзившись на траву, — до выступающих слёз, и откуда-то издалека ощущает, что её хлопают по спине — сбивают кашель — и громко, до обидного торжествующе, почти противно хохочут.
— А я говорил? Говорил?
Калифа открывает рот — хотя бы выругаться, и перед глазами подозрительно уверенно плывёт вверх улица.
Девочка лежит на спине на ребре забора, свесив руки и устроив голову на не больно удобном жёстком колене, и смотрит, как в небе трассируют ласточки, а Спандам курит дальше, щурясь на малиново-алый закат за крышами, кроваво-черными в старой черепице.
— Такая гадость.
— Не зарекайся. Может, когда-то потом так станет, что тебе это даже понравится.
— И чего ты запрещал сейчас? — Калифа закрывает глаза: чириканье ласточек и чужое сердцебиение рядом клонят в покой.
— Потому что нехрен тебе портить себя сейчас. Жизнь испортит.
— А тебя она испортила?
Спандам, не дозатянувшись пару раз, тушит тлеющий конец немытыми пальцами.
— А что, не видно?
Новый начальник уже не смотрит на неё — сгребает со стола судебные отчёты, наспех просматривает и, плюнув, кидает обратно.
— Ай, надоело. Опять отчитываться, мать вашу.
Калифа, мокрая от дождя и уставшая, садится на приставленный к стене кожаный чемодан, поставленный на ребро, и не без огромного облегчения стягивает туфли, — чёртовы каблуки.
— Ты, выходит, здесь прямо с поезда?
— Ага. Имею право.
— Ни хрена ты тут не имеешь. Завтра вымоешь башку, придёшь сюда как положено и отчитаешься о регистрации. — Спандам, бледный и худой, как и раньше — только правое плечо чуть заметно выше, а синяки под глазами темнеют ещё явственнее, — сидит на столе с сигаретой во рту и сосредоточенно чиркает спичкой по отсыревшему коробку. — Чёртовы окна. Чёртов Стокгольм. Я так скоро схвачу артрит.
— Даже если учесть, как давно мы знакомы?
— Даже это. — Спандам щурится и, наконец подпалив сигарету, смотрит на неё — так, будто ощупывает сквозь рентген. — Мы — «пинки». Особое отделение. Нам же будет легче, если выбросим лишнее за предел кабинета.
— Ты не изменился.
— Уже стар меняться.
— Тебе же только тридцать три.
Спандам со злостью затягивается — так, что чуть не срывается в хриплый кашель.
«Выздоравливай, красотка. Больницы то ещё дерьмо».
Локоть болит от катетера, живот ноет, а Калифа сидит на койке, смаргивает слёзы неудавшегося счастья, шмыгает носом и улыбается.
Хорошо знает: из Стокгольма прямиком в Осло, без заезда в пригород к югу, добираться куда дешевле.
«Где ты, где ты?» — бегает Калифа после ужина, на котором гость даже не досидел толком до чая; мне так хочется рассказать ещё и тебе, как мы ставили«Гамлета» Шекспира.
Спандам, непривычно тихий, сидит на бетонном заборе в незастёгнутом пальто и, ссутулясь и вытянув ноги, хмуро и размеренно курит в наветренную сторону. Непривычно видеть его таким: в прошлый раз он почти шутил и много рассказывал о дурацких случаях на госслужбе, да и на второй день дома не ночевал, — рослая красавица Грета, дочь аптекаря, краснела и смеялась, когда Спандам ловко перехватил её запястье над прилавком и галантно поцеловал пальцы, а сам он тем же вечером, потянув Калифу за щеку, певуче сообщил, что его ждёт срочная работа.
— Дай попробовать. — Калифа ловко подтягивается на локтях и, привычно закинув ногу — всё-таки в штанах это удобно — залезает усесться рядом.
Спандам смотрит свысока и отворачивается, затягиваясь особенно долго и явно раздражённо; обычно он не курит часто — только когда его что-то беспокоит, и Калифа уже давно знает, что выспрашивать у него причину — всё одно что швырять в бетонную стену высушенный горох.
— Не дам. Иди пей сок.
— Ну, пожалуйста!
— Мала ещё курить.
Калифе обидно: ей почти четырнадцать. Скоро будет ровно в два раза младше.
— Один разок!
— Какого чёрта всем малолеткам так хочется курить? — Спандам закатывает глаза с видом человека, посаженного присматривать за вечно орущим ребёнком.
— Это выглядит круто.
— Это не круто. От сигарет болит голова.
— А почему тогда ты куришь?
— Потому что жизнь — дерьмо.
Калифа удручённо опускает голову после настолько исчерпывающего ответа.
— Ну, раз так хочешь, один раз дам затянуться. Только учти, тебе не понравится.
Девчонку уже прочно разбирает задор, и она ловко ворует сигарету и лезет за зажигалкой.
— И пускай!
Спандам подозрительно долго не язвит и даже не пытается что-то сказать — просто смотрит с очень заинтересованным видом, щуря тёмные серые глаза; Калифа хмурится, чиркая металлической крышкой и пытаясь понять, что же случится — но теряет это из виду, когда, задохнувшись торопливым глотком кислого и невероятно противного дыма, жалко и долго кашляет, чуть не сверзившись на траву, — до выступающих слёз, и откуда-то издалека ощущает, что её хлопают по спине — сбивают кашель — и громко, до обидного торжествующе, почти противно хохочут.
— А я говорил? Говорил?
Калифа открывает рот — хотя бы выругаться, и перед глазами подозрительно уверенно плывёт вверх улица.
Девочка лежит на спине на ребре забора, свесив руки и устроив голову на не больно удобном жёстком колене, и смотрит, как в небе трассируют ласточки, а Спандам курит дальше, щурясь на малиново-алый закат за крышами, кроваво-черными в старой черепице.
— Такая гадость.
— Не зарекайся. Может, когда-то потом так станет, что тебе это даже понравится.
— И чего ты запрещал сейчас? — Калифа закрывает глаза: чириканье ласточек и чужое сердцебиение рядом клонят в покой.
— Потому что нехрен тебе портить себя сейчас. Жизнь испортит.
— А тебя она испортила?
Спандам, не дозатянувшись пару раз, тушит тлеющий конец немытыми пальцами.
— А что, не видно?
Новый начальник уже не смотрит на неё — сгребает со стола судебные отчёты, наспех просматривает и, плюнув, кидает обратно.
— Ай, надоело. Опять отчитываться, мать вашу.
Калифа, мокрая от дождя и уставшая, садится на приставленный к стене кожаный чемодан, поставленный на ребро, и не без огромного облегчения стягивает туфли, — чёртовы каблуки.
— Ты, выходит, здесь прямо с поезда?
— Ага. Имею право.
— Ни хрена ты тут не имеешь. Завтра вымоешь башку, придёшь сюда как положено и отчитаешься о регистрации. — Спандам, бледный и худой, как и раньше — только правое плечо чуть заметно выше, а синяки под глазами темнеют ещё явственнее, — сидит на столе с сигаретой во рту и сосредоточенно чиркает спичкой по отсыревшему коробку. — Чёртовы окна. Чёртов Стокгольм. Я так скоро схвачу артрит.
— Даже если учесть, как давно мы знакомы?
— Даже это. — Спандам щурится и, наконец подпалив сигарету, смотрит на неё — так, будто ощупывает сквозь рентген. — Мы — «пинки». Особое отделение. Нам же будет легче, если выбросим лишнее за предел кабинета.
— Ты не изменился.
— Уже стар меняться.
— Тебе же только тридцать три.
Спандам со злостью затягивается — так, что чуть не срывается в хриплый кашель.
Страница 13 из 22
