Кукушкины дети

Вечером, когда темнеет, отец отправляет её спать рано, даже не дав посмотреть прогноз погоды за новостями, а Калифа не особо противится — ничего страшного, можно будет послушать утром по радио, но украдкой заглядывает на кухню, когда бежит за полотенцем и умываться: молодой неласковый гость разглядывает занавески, разок прикладывается к фляге и без пальто и тяжёлых ботинок выглядит в свете кухонной лампы ещё худее и бледнее, а правый локоть в сгибе у него перевязан.

Через стену кухонные разговоры — долгие, уже за окном погас на углу старинный газовый фонарь — слышны не больно-то хорошо, да и девочка не особо вслушивается, рассеянно считая по привычке чёрных баранов: кажется, отец разговаривает с чужаком о своей старой работе и каких-то взрослых делах, судя по слабому запаху, кто-то из них курит — явно не папа, у него не такой ядрёный и наверняка не особо дорогой табак, а пару раз гость повышает голос — явно нервничает, и тогда отец говорит спокойнее и чуть тише прежнего.

И только одно Калифа слышит отчётливо — неожиданно для самой себя.

— Старик Спандайн скоро тоже подаёт в отставку. — Что это за старик, девочка не знает.

— Туда и дорога. Может, вспомнит, каково это — говорить с нормальными людьми.

— Всё ещё не общаешься с ним? Он всё-таки твой отец.

— Издеваешься? После того, как он меня бил? Да пошёл он… — И — особенно резко слышится — молодой гость сплёвывает грязное уличное ругательство.

Они говорят ещё о чём-то, а Калифа, забыв про барашков, лежит, свернувшись клубком под просторным пуховым одеялом, молча смотрит в стену и слышит в голове эти фразы — снова, снова и снова: как так можно, чтоб не любить отца, искренне удивляется девочка. Ответа не находится, и сон накрывает, укутывает и тянет далеко-далеко, в бессонную уютную бездну.

Наутро Калифа просыпается поздно: за окном проглядывает скупое весеннее солнце, в доме тихо, а на кухне, ещё хранящей чужое тепло и запах сигарет, отец ест бутерброды и читает газету.

— Папа, а кто был дядя? — Калифа ловко ворует один и, чуть не пролив молоко, залезает на стул с ногами.

— Да так. — Отец, судя по задумчивому взгляду, не больно вчитывается в длинную, уж наверняка нудную статью. — По работе. Переночевать остановился, рано утром ушёл. Ты спала ещё.

— Ух.

Девочка молча жуёт бутерброд с солоноватым мягким сыром, роняя крошки на стол, пока не просыпается окончательно и не вспоминает вчерашний, припрятанный получше вопрос.

— Папа, а почему он был такой бледный?

Отец, не снимая привычных очков в металлической оправе, устало трёт тонкими пальцами глаза под стёклами.

— Болеет он, доченька. Анемия.

Калифа уже на второй-третий его визит делает вывод: Спандам не бог весть хороший помощник — всякий раз, когда девочка пинками загоняет его помочь ей резать в сушку мелкие бледные яблоки, умудряется громко что-то ей доказывать или порезать себе палец — и совершенно невыносимый собеседник, но на удивление удобный сосед. Он моет посуду, никогда не шумит после отбоя — максимум может вписаться лбом в дверь, когда ползёт ночью пить, — и редко заставляет хозяина беспокоиться о себе. Раско только встаёт и идёт на кухню за молочным чаем, а гость, уже в пальто и ботинках, сидит на сумке, ест бутерброд и молча ждёт, когда хозяин дома отопрёт дверь — чтобы, так и не попрощавшись с его дочерью до следующего визита, сорваться незнамо на сколько и невесть в какой омут.

Спандам Грейджой из агентства Пинкертона для маленькой семьи Ибсен — непонятно кто, неуклюжее громкое отклонение в привычной размеренной жизни; он появляется редко, ест что попало, убегает внезапно, и это всех троих почти устраивает.

Дождливым летом — Калифе лет одиннадцать, — Спандам заявляется ещё внезапнее обыкновенного (отца дома нет, уехал в город до вечера) совершенно счастливый, без пальто и рабочей сумки, только со старым рюкзаком, и, поманив пальцем, со счастливым видом вынимает из расстёгнутого кармана билеты — рейсовые и ещё другие, по две пары.

— Глянь! Давай в Осло на завтра. Финальный футбольный матч в шесть. Я выходные себе выбил.

— Отец в городе, надо ещё наверняка спросить, — серьёзно напоминает Калифа.

— Тц! — Спандам, швырнув рюкзак на скамью, зевает и чешет шрам на виске. — Дай пожрать и выпить. Автобус на полночь.

Вот только не удаётся Калифе ни отца спросить, ни сгонять на трибуну под камеры и вопль болельщиков — не проходит и двух часов, как подскакивает жар и скручивает живот, ещё со вчерашнего дня болевший — аппендицит: девочка лежит с температурой и чуть не воет, поджав ноги, и старается не думать, что бы случилось, не заедь чужой по крови человек так внезапно, а Спандам грязно ругается по матери, проверяет у неё температуру, звонит в больницу, орёт в телефон, выкуривает в окно полпачки каких-то ужасных сигарет, чуть не сжигает по обыкновению своему чайник и почти не выходит из её комнаты, еле дожидается скорой, застрявшей перед аварией на развилке, почти обрывает трубку отцу — и прямо с порога муниципальной больницы за полчаса до своего рейса дёргает на вокзал.

Успевает.