Фандом: One Piece. AU. Агентство Пинкертона. Девятый отдел для особых поручений. В тихом омуте, уж право слово, наверняка полным-полно чертей.
76 мин, 36 сек 3470
— Эй, дядя, сюда нельзя так! Надо коменданту сказать сначала! — Девочка очень плохо выговаривает букву «с»: передних молочных зубов у неё нет.
— Мне можно.
— Я закричу! — Пожалуй, «р» у неё тоже получается не больно хорошо.
— Нянька Кет здесь?
— А?
— Фру Катлина Шеффилд, — сухо и резко, как на допросе, поясняет Луччи, сунув руки в карманы и перекатывая под ботинком зелёное незрелое яблоко. — Она здесь?
Девочка, озадачившись, озаряется и бойко тычет пальцем в сторону столовой.
— Варят на кухне варенье с фру Линдой.
— А комендант кто? До сих пор господин Матиас Андерс?
— Ему дядя Карл помогает. У господина Андерса нога болеет.
Аукнулась, значит, гражданская чернявому грубияну-коменданту в потёртой фуражке.
— Не хворать.
Луччи идёт привычным широким мягким шагом к кухне; волосы, наказание непокорное, опять почти расплелись, и прядь щекочет глаза, — мужчина, стянув резинку на запястье, ловко закручивает их наново.
— Дя-адь! — Голос у девочки писклявый и звонкий. — Я няне пожа-а-алюсь!
— И жалься. Не к вам пришёл.
Белый голубь, налетавшись, привычно вцепляется когтями в плечо.
Здесь спокойно — смеха, шума и пёстрой капризной возни не слышно, даже никто из ребят постарше не жуёт табак под забором, — послеобеденный тихий час, судя по памяти и времени на наручных часах; всё рядом такое знакомое, что хочется протереть глаза — явь это или нет, словно время отмотало с десяток лет назад. Вот тут Луччи дрался за новую красную йо-йо — и выиграл, вон там, кажется, впервые спрятался от Андерса пожевать настоящий моряцкий табак — самое главное местное искушение, у матросов в рыбацком порту, когда посылали за продуктами, выменивали на ворованный сахар — и чуть не подавился: кислый был, ужас. А здесь, возле кладовки, Джабуру как-то поймали и побили двое старших мальчишек — за воровство, тот, уличная душа, украл тогда у них пятнадцать крон; несильно, без крови, только парой синяков отделался, больше тычками и пинками прошлись для науки.
Эх, Джабура. За тем каштаном, как сейчас помнится, его однажды застукали с местной девчонкой, младшей дочкой бакалейщика. То самое дерево, на которое Луччи залез года в четыре, испугался, что опоздает на обед, и без единого писка сверзился с ветки прямо в куст черёмухи. А ещё здесь его как-то почти половину лета дразнил близорукий задира Свенс, сын погибшего военного журналиста: отбирал сумку с книжками, пихался локтем и некрасиво обзывался.
«Эй, черномазый! А правда, что ты невесть от кого под забором родился? Чего, язык съел?»
Луччи только забирал сумку обратно, отворачивался, задирал нос, жевал кислые сушёные яблочные дольки и молчал: больно много чести огрызаться, когда собака лает. Джабура однажды-таки услышал, безжалостно вытащил Свенса за ухо за ворота и отстегал его там ременным поясом, придерживая левой рукой свои штаны, — смачно, от души, до визгов и плача. А потом Луччи уже лично — и всё так же молча — заехал обидчику хорошо сложенным кулаком в глаз. И никто с тех пор к нему больше не приставал.
При виде молчаливого гостя в клетчато-синей рубашке Кет сначала неверяще щурится, потом ахает, чуть не роняет миску и порывается обнять; Луччи не обнимает крепко, но и не сопротивляется — только приходится чуть ссутулиться, чтоб было удобнее.
У Кет появились первые седые волосы в косе и залегли на переносице и под глазами тонкие морщинки.
— Какой ты стал взрослый. Прямо не верится. — Интересно, такое ли же у неё получается варенье из худых, вечно недозрелых северных яблок, думает Луччи, развязывая тяжело вьющиеся смоляные космы и глядя, как под лезвием финского ножа в её ловких руках проворно расплетается стружка прозрачной кожуры. — А был таким малышом. — Кет, шмыгнув веснушчатым носом, отирает тыльным запястьем мокрые глаза. — Ты сосал из грудей всё молоко и просил ещё, зараза.
— Все дети таковы, — равнодушно поводит Луччи плечами, устроившись головой на сложенных руках; столешница пахнет луком, деревом и неизменно холодной весной. — Плачут и жрут всего без остатка.
— Ты другой был, Роб. Кричал, когда больно было. Да и то не всегда. — Кет вытирает загорелые руки об клетчатый передник поверх вытертых джинсов. — Лучше бы просто ревел, право слово. Я со своими детьми иной раз так не маялась, как с тобой.
Кухня пропахла яблочным пивом, и здесь тепло и спокойно; Луччи исподлобья смотрит в окно, а Хаттори, по-хозяйски оглядевшись, уже клюёт на подоконнике крошки. Кет мимоходом ерошит гостя по голове, проходя к полке за ещё одним пакетом колотого сахара.
— Расскажи мне что-нибудь, Роб.
— Что? Я не знаю.
— Мне можно.
— Я закричу! — Пожалуй, «р» у неё тоже получается не больно хорошо.
— Нянька Кет здесь?
— А?
— Фру Катлина Шеффилд, — сухо и резко, как на допросе, поясняет Луччи, сунув руки в карманы и перекатывая под ботинком зелёное незрелое яблоко. — Она здесь?
Девочка, озадачившись, озаряется и бойко тычет пальцем в сторону столовой.
— Варят на кухне варенье с фру Линдой.
— А комендант кто? До сих пор господин Матиас Андерс?
— Ему дядя Карл помогает. У господина Андерса нога болеет.
Аукнулась, значит, гражданская чернявому грубияну-коменданту в потёртой фуражке.
— Не хворать.
Луччи идёт привычным широким мягким шагом к кухне; волосы, наказание непокорное, опять почти расплелись, и прядь щекочет глаза, — мужчина, стянув резинку на запястье, ловко закручивает их наново.
— Дя-адь! — Голос у девочки писклявый и звонкий. — Я няне пожа-а-алюсь!
— И жалься. Не к вам пришёл.
Белый голубь, налетавшись, привычно вцепляется когтями в плечо.
Здесь спокойно — смеха, шума и пёстрой капризной возни не слышно, даже никто из ребят постарше не жуёт табак под забором, — послеобеденный тихий час, судя по памяти и времени на наручных часах; всё рядом такое знакомое, что хочется протереть глаза — явь это или нет, словно время отмотало с десяток лет назад. Вот тут Луччи дрался за новую красную йо-йо — и выиграл, вон там, кажется, впервые спрятался от Андерса пожевать настоящий моряцкий табак — самое главное местное искушение, у матросов в рыбацком порту, когда посылали за продуктами, выменивали на ворованный сахар — и чуть не подавился: кислый был, ужас. А здесь, возле кладовки, Джабуру как-то поймали и побили двое старших мальчишек — за воровство, тот, уличная душа, украл тогда у них пятнадцать крон; несильно, без крови, только парой синяков отделался, больше тычками и пинками прошлись для науки.
Эх, Джабура. За тем каштаном, как сейчас помнится, его однажды застукали с местной девчонкой, младшей дочкой бакалейщика. То самое дерево, на которое Луччи залез года в четыре, испугался, что опоздает на обед, и без единого писка сверзился с ветки прямо в куст черёмухи. А ещё здесь его как-то почти половину лета дразнил близорукий задира Свенс, сын погибшего военного журналиста: отбирал сумку с книжками, пихался локтем и некрасиво обзывался.
«Эй, черномазый! А правда, что ты невесть от кого под забором родился? Чего, язык съел?»
Луччи только забирал сумку обратно, отворачивался, задирал нос, жевал кислые сушёные яблочные дольки и молчал: больно много чести огрызаться, когда собака лает. Джабура однажды-таки услышал, безжалостно вытащил Свенса за ухо за ворота и отстегал его там ременным поясом, придерживая левой рукой свои штаны, — смачно, от души, до визгов и плача. А потом Луччи уже лично — и всё так же молча — заехал обидчику хорошо сложенным кулаком в глаз. И никто с тех пор к нему больше не приставал.
При виде молчаливого гостя в клетчато-синей рубашке Кет сначала неверяще щурится, потом ахает, чуть не роняет миску и порывается обнять; Луччи не обнимает крепко, но и не сопротивляется — только приходится чуть ссутулиться, чтоб было удобнее.
У Кет появились первые седые волосы в косе и залегли на переносице и под глазами тонкие морщинки.
— Какой ты стал взрослый. Прямо не верится. — Интересно, такое ли же у неё получается варенье из худых, вечно недозрелых северных яблок, думает Луччи, развязывая тяжело вьющиеся смоляные космы и глядя, как под лезвием финского ножа в её ловких руках проворно расплетается стружка прозрачной кожуры. — А был таким малышом. — Кет, шмыгнув веснушчатым носом, отирает тыльным запястьем мокрые глаза. — Ты сосал из грудей всё молоко и просил ещё, зараза.
— Все дети таковы, — равнодушно поводит Луччи плечами, устроившись головой на сложенных руках; столешница пахнет луком, деревом и неизменно холодной весной. — Плачут и жрут всего без остатка.
— Ты другой был, Роб. Кричал, когда больно было. Да и то не всегда. — Кет вытирает загорелые руки об клетчатый передник поверх вытертых джинсов. — Лучше бы просто ревел, право слово. Я со своими детьми иной раз так не маялась, как с тобой.
Кухня пропахла яблочным пивом, и здесь тепло и спокойно; Луччи исподлобья смотрит в окно, а Хаттори, по-хозяйски оглядевшись, уже клюёт на подоконнике крошки. Кет мимоходом ерошит гостя по голове, проходя к полке за ещё одним пакетом колотого сахара.
— Расскажи мне что-нибудь, Роб.
— Что? Я не знаю.
Страница 16 из 22
