Кукушкины дети

О чём рассказывать на приютской кухне, где пахнет жареным мясом, молоком и яблоками? О том, как в семнадцать лет его спину изувечили оружейным свинцом на задании — так, что она до сих пор болит, а сам он почти месяц не слезал с анальгетиков и похудел на двадцать пять, что ли, фунтов? О том, как липка, въедлива и горяча человеческая кровь — и своя, и чужая? Или — о том, как в неполные двадцать он по раннему марту целовался в финской риге с девушкой, так и не узнав её имени?

— Тебе в начале июня стукнуло двадцать пять. — Кет наливает зелёный чай; кружка та самая, деревянная со сколом, ещё больше потемневшая от времени. — Наверное, у тебя уже есть подружка.

Луччи всерьёз пытается нарисовать в голове особу женского пола — получается плохо, он мотает головой и морщится.

— Нет. От женщин одна морока.

— Всё такой же бука, — не без упрёка вздыхает кормилица.

— Мне одному хорошо. — Луччи, вытянув под столом ноги, по-кошачьи гибко потягивается.

— Тебе ещё жизнь строить, ты молодой.

— Разберусь, если придётся. Джабура объяснит.

Кет трёт нос и неодобрительно вздыхает.

— Право, с тобой на разговор надо брать клещи. Как твоя работа? Не гоняют?

— Гоняют, ну и что с того? Мне нравится. Через месяц командировка.

— Отдыхаешь, значит.

— Просто сегодня выходной.

— Хули-у-у-ур-р, — подтверждает Хаттори, важно прогуливаясь по столу.

— Только не говори, что это та самая птица, которую ты тогда приручил последней.

— А это и не она. Это Хаттори Шестнадцатый. Берегите хлеб и выпивку.

Рыжеватая молодая Линда, совсем чужая и незнакомая, что-то хлопочет рядом за стеной — кажется, чистит овощи на ужин, и Луччи снова видит будто впервые, что руки Кет выглядят на десять лет старше, чем её глаза. Надо помочь ей начистить картошки или ощипать мясо от перьев.

Наверху — слышно через открытое окно — шуршат и возятся, стараясь не шуметь в тихое время, дети.

— Сколько сейчас тут сирот из военных семей?

— Тридцать восемь только. И опять всё больше мальчишки. Вы наше проклятье, оглоеды, — почти смеётся Кет. — Ли-инда! Забери-ка свой драгоценный нож!

Намного, намного меньше, чем двадцать с лишним лет назад, когда страну обжигали конфликты, голод и эпидемия.

— Это хорошо, — негромко говорит Луччи и, закрыв глаза, пьёт из кружки. — Это действительно хорошо.

Хаттори, распушив перья, громко воркует, превратившись в довольный белый шарик.

— Отпустил свои лохмы?

— Да, и плевать. Мне так нравится.

— Тебе идёт, Роб. Правда. — Кет снова гладит его по голове — не ерошит уже, трогает бережно. — Не стригись.

Несладкий чай пахнет летом и яблоками.

То, что останется

Сунув руки в карманы и тяжело запрокинув голову, Бруно задумчиво и отстранённо рассматривает в многоугольнике городского неба чижей, пока юный коллега долго, мучительно и болезненно прощается с небогатым содержимым своего желудка на углу.

— Ты как?

Каку, неестественно зелёный — в сочетании с солнечно рыжим ёжиком коротко обрезанных волос ещё явственнее видно, — косится через плечо, через силу кивает и снова беспомощно складывается пополам; Бруно, вздохнув, лезет в карман куртки — за флягой.

— Тебе ж тошнить нечем. Не ел толком. Как это так?

— А я бог, чтобы это знать? — хрипит через силу Каку, оседая на землю, и вытирает рот рукавом.

— И то верно… — Бруно, щурясь, встряхивает флягу: она уже пуста больше чем на две трети. — Хочешь? Крепкое, из Франции.

— Не-е… Нельзя мне нынче. Постный день.

— Как знаешь.

Отдышавшись, Каку кое-как выпрямляется, сутулясь и упираясь в дрожащие колени: Бруно пьёт, привычно наблюдает из-под тяжёлых век и рассеянно думает, что сейчас его новый молодой коллега действительно похож на пьяного жирафа — как сейчас помнится, в первый день именно так Каку хлёстко припечатали насмешкой в спину. «Эй, жираф рыжий! Слови мне синичку!»

Бруно не привык говорить то, что вертится на языке. Там, где можно обойтись десятью словами, и следует говорить десять, а одиннадцатое слово, двенадцатое, сотое — фикция, пустая ненужная шелуха. Молчание иногда в сотню раз дороже чистого серебра.

Бруно умеет хранить тайны.

— Это же твой первый мертвец?

Каку ещё раз облизывает побелевшие губы и не смотрит в ту сторону, где потёки крови и полосы на земле обозначают последний путь тела до водного канала, провонявшего рыбой.

— Да.

— Поздравляю.

— Угу.

Что случилось здесь, тут и останется.

Бруно закручивает флягу, суёт её обратно и оглядывается на товарища.

— Пойдём. Ещё проспишь потом подъём в артели.

— Угу.

Бруно скуп на эмоции, но спиной физически чувствует: у Каку мелко и часто дрожат плечи.